Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 48

Лемке посерел.

— Святые угодники! А я и не думал. У нас иначе было. А предыдущий ревизор меня и не спросил ни разу…

— Запирающийся ларь у вас есть? — я уже начал снимать банки с ядами. — Несите. Заведём особую книгу нынче же. Задним числом её не подделаешь, так хоть с нынешнего дня по правде пойдёт. А ревизору скажете, что навели порядок сами, упреждая проверку. Это вам не в укор, а в похвалу зачтётся.

До глубокой ночи мы разбирали его бардак. Я писал, пока не онемели пальцы. Лемке таскал ларь, сортировал склянки, переписывал ярлыки под мою диктовку и поминутно благодарил, мешая русские слова с немецкими.

В углу, за ситцевой занавеской, я приметил его тайную кухню. Та самая его небольшая лаборатория, в которой он проводит свои эксперименты.

Реторты, горелка, бумажки с записями, кучка истолчённой хинной коры. К ней он, видать, возвращался в редкие свободные часы.

— Всё бьётесь над своей вытяжкой? — спросил я, кивнув на занавеску.

— Бьюсь, — Лемке смущённо махнул рукой. — Чую, сидит в коре сила против лихорадки. Да куда мне! Не выходит пока что. То руки не доходят. А может, ума недостаёт.

— Вы на верном пути, помяните моё слово, — похвалил его я. — Между прочим… Если вы не против, я бы и сам поработал над этим вопросом. Подпустите, и я вам в этом деле подсоблю.

Лемке не стал отказываться. Коротко кивнул, и в тот же момент я решил, что в ближайшие дни попытаюсь потрудиться над его делом.

Почему бы и нет? С таким открытием и людей лечить будет проще, да и заплатить нам обоим за это могут.

Наконец, аптека была приведена в порядок. Лемке оглядел дело наших рук, и плечи его наконец опустились.

— Михайло Алексеич. Не знаю, как и благодарить. Пропал бы я без вас. Ей-богу бы пропал.

— После сочтёмся, — отмахнулся я, натягивая сюртук на ноющие плечи. — Ревизору отвечайте спокойно, не суетитесь, в глаза глядите. У вас всё по форме. Захочет придраться, а не к чему.

Домой я вернулся за полночь.

Едва ступил во двор, как почуял неладное. Окна в доме горели все до единого, хоть час был глухой. Ко сну уже все должны были отойти. По двору метались тени с фонарями, где-то в людской причитали бабы. Усталость с меня как рукой сняло.

В сенях я столкнулся с Глашкой, с одной из Бутурлинских служанок.

— Ох, Михайло Алексеич, — выдохнула она. — Беда у нас. Барин с самого вечера серебра своего не докличется…

Договорить она не успела. Из гостиной громыхал голос Петра Кузьмича, такой, какого я за ним не знал. Не добродушное ворчание, а настоящий барский гнев.

Гостиная была вверх дном. Дарья Гавриловна перетряхивала подушки на креслах. Барон стоял посреди комнаты, багровый, и я машинально отметил, как набрякла у него жила на виске.

Нехорошо. Будто давление поднимается.

— Перерыть всё! — гремел он. — Каждый угол, каждую щель! Не могла она ноги отрастить да уйти!

— Что пропало, Пётр Кузьмич? — спросил я.

— Табакерка моя. Серебряная, с финифтью. Та самая, с которой я полтурецкой кампании прошёл. Покойный Лукин, царствие ему небесное, перед смертью отдал. Памятная вещь, Михайло. Цены ей нет. Лежала на каминной полке, где всегда. А нынче хватился… И нет её. Словно похитил кто-то.

Бутурлин бросил на меня короткий взгляд, но тут же отвёл глаза. Похоже, он уже всех подозревает. И нет ничего удивительного в том, что насчёт меня у него тоже мелькают недобрые мысли.

Учитывая, чем славился мой предшественник… Да. На меня запросто могут свалить эту кражу.

И тут я заметил, что около полки стоял Гришка. Он вжимался в стену. Парень явно был напуган.

— Гришка нынче в гостиной убирался, — подала вдруг голос старая служанка от двери. — С утра, до обеда. Один. Боле никого тут не было.

Слова повисли в воздухе. Барон медленно повернул голову к Гришке. Дарья Гавриловна выронила подушку.

А Гришка вскинул на меня глаза. И в них читалась мольба. Он смотрел на меня так, будто я был последней его надеждой на спасение.

Проклятье… Что же он натворил?

Глава 17

Гостиная замерла. Барон навис над Гришкой. Багровел всё больше и больше. Мне уже начало казаться, что Бутурлин вот-вот бросится на слугу.

— Ну? — выдохнул Пётр Кузьмич. — Чего молчишь? Ты убирал, ты один тут вертелся. Сказывай, куда дел!

Гришка втянул голову в плечи, но ничего не ответил. Только губы его шевельнулись беззвучно, да пальцы сильнее впились в полу рубахи.

— Молчишь, — недобро протянул барон. — Стало быть, иным способом придётся разобраться? Так, розог сюда! Я из него правду живо вытрясу.

Дарья Гавриловна охнула, прижала ладонь ко рту. Старая нянька у двери, наоборот, одобряюще закивала.

Нет, что-то здесь нечисто. Вижу, что Гришка боится, но трясёт его так, будто он правду боится сказать. Как по мне, вора, пойманного с поличным, трясёт иначе. Запори парня розгами сейчас — и он зайдётся в кашле до синевы, а то и похуже. Грудь у него и без того еле тянет.

И ещё одно я понимал твёрдо. Гришка молчал не оттого, что прятал краденое. У него попросту отнялся язык от страха. Стоит и ждёт расправы, будто заранее с ней смирился.

Тут я понял для себя кое-что важное. Точно так же, как мне нельзя терять связь с Лемке, нельзя терять и Гришку.

Не только из-за жалости я хочу ему помочь. Этот парень был единственным во всём, с кем был связан моей предшественник. Он — мои уши среди дворни и помощник в различных затеях. Отдай я его сейчас под розги как вора, и лишусь разом и помощника, и того доверия, что успел нажить.

А если сейчас барон разойдётся, он и на меня вину свалить может. Лучше встрять.

— Пётр Кузьмич, — сказал я негромко и выступил вперёд. — Дозвольте слово.

Барон обернулся ко мне, всё ещё кипя.

— Чего тебе, Михайло? Видишь, дело какое! Холоп барское добро растащил, а ты заступаться?

— Не заступаться. Разобраться, — парировал я и встал так, чтобы оказаться между бароном и парнем. — Розгами вы из него нынче ничего не вытрясете, кроме хрипа. Я за ним давно наблюдаю, грудь у него больная. Запорете в горячке — помрёт, и табакерки не сыщете, и человека загубите.

— Так что ж теперь, по головке его гладить?

— Дайте мне с ним потолковать. С глазу на глаз. Я лекарь. Обучен говорить с теми, у кого язык отнялся со страху. Коли он повинен, я из него правду добуду без всякой крови, обещаю вам. А коли нет, тогда уже сделаем всё, как вы велите.

Старик засопел, побагровел пуще прежнего, и я опять отметил, как вздулась у него жила на виске. Нехорошо. Я в целом уже много раз подмечал, что цвет лица у него на эмоциях нездоровым становится. Стоит за ним понаблюдать.

Бутурлин переводил взгляд с меня на Гришку и обратно. Отходчивость понемногу брала верх.

— Ладно, — буркнул он наконец. — Толкуй. Даю тебе срок до утра. Не сыщется табакерка — пеняйте на себя, тогда уж по-моему будет. Уведи его с глаз моих.

— Благодарю, Пётр Кузьмич.

Я тронул Гришку за плечо. Он вздрогнул как от удара и поднял на меня глаза. Я кивнул ему на дверь и мягко повёл прочь из гостиной. Спиной я чувствовал тяжёлый барский взгляд и злорадное сопение старой няньки.

В тёмных сенях, едва нас перестали слышать, Гришка стал оседать. Ноги его подкосились. Я успел подхватить парня под локоть и усадил на лавку. Его колотило.

— Ну, — сказал я тихо и присел рядом. — Теперь рассказывай. Без Петра Кузьмича, без розог. Откровенно со мной поговори. Как всегда мы с тобой общались. Исключительно честно, идёт? Может, решится проблема. Что с табакеркой стряслось на самом деле?

И Гришка, давясь кашлем и слезами, заговорил.

Говорил он сбивчиво, глотая слова, но я его не торопил. Как уже догадался, Гришка табакерку не воровал.

Но в её исчезновении принял непосредственное участие.

С утра он, как было велено, прибирал гостиную. Тёр каминную полку, на которой стояла баронова табакерка. И тут накатил кашель, от которого обычно грудь у лёгочника выворачивает наизнанку. Парень согнулся пополам, рука дёрнулась, и локтем он смахнул табакерку с полки.