Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 47

— Тут пятьдесят рублей, задаток, — сказала дама. — Остальное получите по уговору, как обещано нашим общим знакомым. А станете рассказывать обо мне…

— Не получу ничего, кроме беды. Это я знаю, сударыня. Не беспокойтесь, тайны я хранить умею, — пообещал я.

Пятьдесят рублей… Я сжал кошель в кулаке. Как же всё-таки приятно, наконец, получить заслуженную сумму. После недель, когда считал я каждую копейку да ломал голову, где взять средства на шпагу деда, эта тяжесть в ладони была как глоток воды в жару!

Старуха повела меня к выходу. У самой двери дама окликнула меня.

— Лекарь! — я тут же обернулся на её голос. Женщина уже опустила вуаль, и голос её из-под чёрной ткани звучал едва различимо. — Берегитесь, прошу вас. Если вы правы и меня на самом деле кто-то пытался намеренно загубить… В таком случае вы тоже можете быть в опасности.

Она права. Убийца может быть рядом. Но я своё дело сделал. Предупредил. Дальше пусть разбираются сами. А если вдруг понадобится помощь лекаря — я приду.

И помощь моя понадобится, я это точно знаю. Моя работа с этой дамой только-только началась.

А старуха уже тянула меня прочь, в тёмный коридор.

В коридоре, вдали от дверей госпожи, она вдруг встала и крепко вцепилась мне в рукав. От прежней её спеси не осталось и следа.

— Послушайте, барин, — зашептала она, и голос её дрожал уже не от злости. Старуха была насмерть напугана. — Вы её вылечите. Постарайтесь, Христом богом прошу. Я ведь её, голубку мою, с пелёнок нянчила, на руках носила, краше её во всём свете было не сыскать. А нынче гляжу, как она день за днём гаснет, и поделать ничего не могу. Микстурами теми её поила, своими руками поила, дура старая, а они её, выходит, и травили, — она судорожно перекрестилась. — Коли вы её на ноги поднимете, буду вам по гроб жизни слуга верная. А обманете… Уж простите, барин, но… Так и знайте, я вас заколдую.

Пришлось сдержать смешок. Я в колдовство не верил и не верю. И даже тот факт, что переродился я в другом времени, переубедить меня не сможет.

Посмотрел в глаза старухи и тут же понял, что всерьёз воспринимать её угрозы не стоит. Стояла передо мной насмерть перепуганная женщина, что любит свою барыню больше собственной жизни. И я поневоле её зауважал.

— Не обману, — сказал я. — И вылечу. Вы мне только помогайте да не мешайте.

Вскоре увезла меня карета обратно в город. С полным кошелём, с верным путём лечения и с чужой смертельной тайной за пазухой.

На следующий день ближе к вечеру я заглянул к Лемке. Аптекарь нужен был мне, чтобы пополнить свои запасы. Корпии взять и договориться, кого он мне на той неделе пришлёт, а кого я ему.

Однако в аптеке на этот раз творился бардак.

Адам Васильевич метался от полки к полке, как муха в склянке. Седые волосы растрепались, очки сползли на кончик носа, по щекам пошли неровные красные пятна. Он хватал то одну банку, то другую, переставлял, бормотал что-то по-немецки и тут же ставил обратно не на место. На прилавке грудой лежали раскрытые книги, и над ними оплывали сразу три свечи, хоть на дворе ещё не стемнело.

— Адам Васильевич, — позвал я с порога. — Что у вас стряслось? На вас лица нет.

Он обернулся, и я увидел, как ходит у него кадык.

— Ох, господин Салтыков. Беда, беда у меня, — Лемке стиснул в руках какую-то бумагу так, что та хрустнула. — Ревизия. Из Физиката. Прислали уведомление, ревизор пожалует послезавтра поутру. Будет всё смотреть. Припасы, книги, порядок. Всё.

— Так в чём беда? Аптека у вас справная. Чисто, припас свежий. Пускай смотрит.

— Эх, кабы прежний ревизор, — Лемке понизил голос. — Тот ходил ко мне всякий год, старичок, божий одуванчик, по-немецки разумел. Глянет одним глазом, чарку выпьет, тем и кончится. Да спровадили его на покой. А новый из Физиката молодой, ретивый, выслужиться желает. Да ещё, на грех, вышло предписание строгое, велено по всем аптекам яды смотреть особо.

— С чего это вдруг они контроль усилить решили? — поинтересовался.

— Отравился, сказывают, кто-то где-то, не то нарочно, не то сдуру. Вот сверху и взъярились. Так что идёт он ко мне не чаю попить, а искать, к чему придраться, — аптекарь всплеснул руками и чуть не сшиб свечу. — А им бумага нужна. Рецептурный журнал, такса, всё по форме, по русскому закону. А я, господин Салтыков, я ведь как веду… — он сунул мне раскрытую книгу. — Вот, глядите. Сами изучите.

Я склонился над журналом. И сразу понял, отчего аптекарь побелел. Прописи он заносил вперемешку, где по-латыни, где по-немецки, через свои сокращения, понятные ему одному. В одном месте унцию обозначил росчерком, в другом драхму на свой манер назвал. Цены местами вообще не проставлены. Для самого Лемке оно, может, и стройно. Для чужого дотошного глаза — каша.

— Ревизор за такое по головке не погладит, — заключил я.

В этом вопросе я уже разобрался. Вести бумаги я ещё в прошлой жизни умел, а касаемо местных распорядков успел поучиться в Мариинской. Опыт теперь есть.

Надо помочь Лемке. Он слишком ценный союзник, да и в целом из него выходит отличный партнёр. Потерять такого я не хочу.

— Не погладит! — простонал аптекарь. — Штраф влепит, какого мне и за полгода не выплатить. А то и аптеку на замок, до разбирательства. Дело-то своё я знаю, господин Салтыков. Латынь, снадобья, вес — тут меня не подловишь. А вот форма ихняя, казённая… — он беспомощно развёл руками. — Журнал-то я веду, да по-своему, как привык. А ревизору подавай всё по уставу, по росписи, такса выверена, всякая склянка показана. Вот тут я и плаваю. Сколько лет тут, а строгого здешнего порядку так и не одолел.

Он рухнул на табурет и обхватил голову руками. Потом вдруг встрепенулся, воровато глянул на дверь и понизил голос.

— Михайло Алексеич. А что, если… Ну, как у нас в Ревеле, бывало, делали. Сунуть ему в руку. Тихо, по-доброму. Он посмотрит сквозь пальцы, и разойдёмся миром. У меня и отложено малость. А?

О взятке речь. Это он зря задумал. Лучше его отговорить. Не знаю, как на его родине обстоят с этим дела, но тут уж точно лучше не рисковать.

— И думать забудьте, Адам Васильевич.

— Отчего же? Все так делают.

— Оттого, что вам может не повезти с этим человеком. Он же на вас и донесёт, чтобы выслужиться перед вышестоящими чинами. И вот тогда вам уж не штраф, а заключение. Нет. Этой петли я вам на шею накинуть не дам. Поступим иначе.

— Так что же делать? — пожал плечами Лемке. — Закрыться, сказаться хворым? Авось отложат.

— Хуже не придумаешь. Закрыться перед самой ревизией… Да так вы напрямую скажете, что есть у вас что скрывать. Нет, Адам Васильевич. Откупаться не станем и прятаться не станем. Мы вашего ревизора встретим бумагой. Да такой, чтоб ему и придраться было не к чему.

Аптекарь захлопал глазами.

— Да как же я за два дня всё перепишу? Набело, по всей форме, по росписи. Не одолеть мне его одному. А вы… Вам-то какой смысл мне помогать?

— Есть смысл. Вдвоём управимся, — сказал я и снял сюртук. — Латынь я хорошо знаю. Садитесь рядом. Будем спасать вашу аптеку.

Мы засели, едва Лемке запер дверь и опустил штору. Я раскрыл журнал на чистой странице и стал переписывать набело, пропись за прописью.

Лемке диктовал по своей мешанине, я переводил в строгую форму, выставлял веса правильно. Унции, драхмы, граны, верные цены — всё так, чтобы не придрались.

Дело пошло. И тут, листая его записи, я споткнулся об очередную проблему.

— Адам Васильевич, а опий вы где держите? И сулему?

— Да вон, на полке, со всеми снадобьями. А что?

— А то! — я поднялся, прошёл к полке.

И мои опасения подтвердились. Да, так и есть. Опий, ртутная соль, ещё пара склянок с опасными веществами стояли вперемешку с безобидным мелом да ромашкой.

— Это, Адам Васильевич, ревизора первым делом и взбесит. Тем более нынешнего, что за ядами и пришёл. Их по закону держат под замком и записывают в особую книгу, со счётом, сколько пришло да сколько кому отпущено. А у вас они тут всякому под руку. За одно это лавку и закроют.