Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 112

У меня был больной с лихорадкой по расписанию. И у меня была щепоть чистой силы, чтобы ту лихорадку после погасить.

Оставалось малое – решиться.

Рискнуть жизнью пациентки и одновременно с этим своей только зарождающейся репутацией.

К Лемке я пришёл в воскресенье, отоспавшись после дежурства, и на этот раз мы не таились и не жгли лампадку в сенях.

Первый наш опыт уже позади, мы рискнули и добились своего. Настало время перейти ко второй варке и отточить навык. Цель у нас сегодня иная.

В прошлый раз мы добывали крупицу, чтобы увериться, что она вообще добывается. Нынче требовалось иное. Взять всю варку разом, сделать много хинина и понять, всегда ли выходит одинаково или нам в тот раз просто повезло. Вот тут и начинается настоящая наука.

Выявление закономерности.

Оттого я и работал по‑другому. Не хватал, что попадётся, а взвешивал. Лемке отсыпал кору на весах, а я вносил все данные в тетрадь.

Сколько воды, эфира, поташа используется и при какой температуре протекают все необходимые процессы. Всякий шаг ложился в тетрадь цифрой, чтобы в следующий раз ничего не угадывать. Чтобы дальше за нами мог повторить любой. Старик поначалу дивился этой моей писанине, а после притих и стал подавать точнее, поняв, к чему я клоню. К тому самому, о чём он мечтал вслух ещё летом.

Чтобы каждый раз бралась одна и та же доля. Чтобы было у нас чистое вещество, которое не нужно отмерять на глазок.

Будущее. Реалии моего века. Если бы мне пришлось объяснять пациентам из двадцать первого столетия, каково отмерять лекарства в тысяча восемьсот пятом году, я сказал бы так:

«Представьте, что вам нужно выпить таблетки от давления. Как и всегда. Вот только точную дозу вы предсказать не сможете. Иногда нужно выпить утром две таблетки, а иногда пять. И нельзя знать заранее, сколько потребуется. Полагаться приходится только на удачу».

Вот именно с этой удачей мы и боремся.

Работа заняла полдня, но сумерки ещё не наступили. И это хорошо, ведь мне нужен был дневной свет.

Да, свет покажет, справились мы или нет!

К тому моменту на дне чашки лежал не жалкий налёт, как в первый раз, а порядочная горка желтоватого порошка, и вот тут я решился на то, ради чего, сам себе не признаваясь, и затеял варить при уходящем свете.

– Адам Васильевич. Гасите свечу и несите воды в тёмном стакане.

Он погасил. В комнате стало темно и тихо. Настал момент истины. Я бросил в стакан щепоть нашего порошка, взболтал, и рука у меня чуть подрагивала, потому что не был уверен до конца, правильно ли мы всё делаем.

Но риск должен себя оправдать!

Голубое свечение хины я знал по книгам, читал о нём студентом, но одно дело прочесть, а другое – своими глазами увидеть, как оно родится в аптечной задней комнате из перетёртой коры. Солнце как раз пробивало серые питерские тучи, и я поднёс стакан с раствором к яркому квадрату окна. Порошок коры, сдобренный парой капель купоросного масла, сделал своё дело.

И жидкость засветилась.

Не отразила свет, а засветилась сама, изнутри, тихим призрачным голубым сиянием, какого нет ни у одной земной краски. Адам Васильевич ахнул и перекрестился.

– Свят, свят… Михаил Алексеевич, это что же деется? Оно горит!

– Не горит. Светится, – я глядел на голубой стакан, и внутри у меня всё пело. – Это, Адам Васильевич, у нашей силы примета такая, тайная. Чистая кора в кислой среде отвечает солнечному свету вот этим сиянием. Труха так не умеет, другой порошок так не умеет, одна она может! Стало быть, результат мы получили не случайно. Вот теперь всё по‑настоящему. И вот вам верный способ впредь отличать наш порошок от подделки, без всякого языка на вкус. Показал солнцу, засветился голубым – значит, чистый!

Старик глядел на стакан, как глядят на чудо, и губы его беззвучно шевелились. Я дал ему налюбоваться, и голубой огонёк пропал, обернувшись обыкновенной мутной водой.

Порошок мы поделили. Большую долю, отвешенную и записанную, я отсыпал в дорожную склянку с наклейкой, где своей рукой проставил дозу и часы.

А меньшую, ничего не поясняя, ссыпал в отдельную тёмную скляночку и убрал во внутренний карман.

Лемке проследил, как склянка исчезает у меня за пазухой, явно отметил, что там больше, чем надо для нашего пациента, но спрашивать не стал. За эти недели он выучился не спрашивать. Вместо того он сел, снял очки и потёр переносицу, и я понял, что старика точит какая‑то мысль.

– Михаил Алексеевич. Вот сделали мы порошок. И ещё сделаем, теперь‑то знаем как. А дальше что?

– В каком смысле дальше? – уточнил я.

– А в таком, – он надел очки и поглядел на меня твёрдо. Мечтателя в этом взгляде не осталось: передо мной был торговый человек, каким Лемке являлся всю жизнь. – Испытаем мы его на вашем больном, выйдет толк. Дальше‑то как? Молчать про него, лечить втихую двух‑трёх? Или в люди нести? А коли в люди, так тут же набегут! Всякий аптекаришка станет варить свою бурду, назовёт её нашим именем и продаст втридорога. И спросить не с кого. Как своё‑то удержать, вот чего я в толк не возьму.

Вопрос был в самое яблочко, и на него у меня, человека из века патентов и лицензий, чесались руки ответить по‑своему. Только своего ответа тут не существовало.

– Скверно удержать, Адам Васильевич. В том и беда, – я сел напротив. – В моём… в иных землях, слыхал я, заводят на такое особую бумагу, привилегию. Изобрёл вещь, записал её за собой в казённую книгу, и никто, кроме тебя, лет десять делать её не смеет. Посмеет кто, тому платить. Придумка мудрая. Да только у нас с вами по этой части голо. Привилегии дают на махину какую‑нибудь, на насос, на станок, что руками пощупать. А как записать за собой способ? Пар да холод? Всякий скажет, я, мол, сам додумался, поди проверь.

– Стало быть, никак? – Лемке огорчился по‑настоящему.

– Отчего никак? Иначе, чем бумагой, – я и сам додумывал на ходу, но додумывалось верно. – Наше главное богатство вовсе не порошок. Его‑то всякий сварит, дай срок. Сила наша в том, что мы знаем, как сварить его всегда одинаковым, и умеем доказать, что он честный. Вот этот голубой огонёк, счёт до грамма, тетрадь эта. Значит, идти надо не в казённую книгу за привилегией, а к имени. Пусть наш порошок будет один такой, при котором есть бумага с числами, есть проба светом и есть за него ручательство. Лемке и Салтыков варили и считали. Только мы на то способны. Кто делает не по нашей схеме, тот шарлатан. Не запрет, а доверие. За доверие в аптечном деле платят вернее, чем за любую привилегию.

Лемке слушал, и в глазах его понемногу разгоралось.

– Своё клеймо, стало быть. Как у мастеров серебряных. Проба!

– Проба, – согласился я. – Именно проба. Только сперва вылечим больного. Мёртвым доказательством никакое клеймо не подопрёшь.

– Это верно, – он поднялся, бережно завернул дорожную склянку в чистую тряпицу и подал мне. – Ох, Михаил Алексеевич… Тридцать лет я в этой конуре толку в ступке чужие лекарства. А на старости лет, гляди‑ка, своё завёл. Вы уж больного своего не уроните. Очень мне охота дожить до нашего клейма.

Я спрятал обе склянки, большую и малую, и вышел от него в темноту, унося в одном кармане спасение для одного человека, а в другом, если всё сойдётся, спасение для другого.

К Антону Ртищеву я поехал в тот же вечер. Приступ заходил на поручика по расписанию, через день, и упустить его я не мог. Мне нужна была его кровь. И кровь для моего замысла годилась только на разгаре болезни, когда зараза в ней всего гуще.

Вдову я намеренно оставил напоследок. Время есть, меня к ней отвезут чуть позже. Всё успеваю. И самое главное – довезут меня быстро. И в этой скорости кроется вся моя затея.

Только так всё у меня удастся.

Ртищева я застал уже в ознобе.

– Салтыков… Поверить не могу, что мне приходится так часто с вами видеться, – процедил он сквозь дрожь. – Я последние дни лежал думал, до чего же всё‑таки смехотворна судьба. Как же она с нами играет… Никогда бы не подумал, что после всего, что случилось, вы будете лечить меня и… – он осёкся. – А почему вы на этот раз с ножиком?