Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 111

Потому и дал такой совет.

Никитин рассмеялся над моим заявлением. Ночь шла своим чередом, со своими заботами, у которых нет имени в скорбных листах.

Свечей до утра оставалось в обрез, и я велел жечь по одной. Печь в женской палате дымила, пришлось будить сторожа и двигать вьюшку. В кладовой опять шуршало, и больничный кот, состоявший при Мариинской на негласном довольствии, отправился туда с видом чиновника, которого оторвали от бумаг.

Покой закончился в пятом часу. Четверо рабочих, мокрые от ночного труда, ворвались в приёмную комнату.

Как раз в это время ко мне и забежал подлекарь, чтобы сообщить о случившемся.

– Господин Салтыков! – воскликнул парень. – Там беда… Совсем беда с больным! Ругается мужик! Кровищи с него, как с борова, и…

И тут подлекарь рухнул без сознания.

А я понял, что получил разом двух пациентов.

Глава 15

Подлекаря я подхватил под мышки у самого порога, не дав ему разбить затылок о косяк. Парень обмяк весь разом, голова запрокинулась, и договорить про больного он так и не успел.

– Никитин, не суетись! – бросил я своему коллеге. Мы с ним уже перешли на «ты». Достаточно сблизились за последние месяцы. Правда, на работе он всё же ввиду своего статуса продолжал обращаться ко мне на «вы», так как того требовал этикет. – Он жив, просто обмер. Держи его ноги. Смотри не урони!

Мы уложили парня прямо на пол дежурной, и я задрал ему ноги на табурет, выше головы. Это было необходимо, поскольку именно так поднимается давление и увеличивается кровоток в головном мозге. Простейшим методом, за счёт оттока крови от ног. Делать так нельзя только в том случае, если человек страдает от гипертонии. Но подлекарь на повышенное давление явно не жалуется.

Никитина мучила сонливость, но в этот момент он тут же проснулся.

– Помер⁈ – воскликнул он, с опаской глядя на подлекаря.

– Заснул на минуту, только стоя, – ответил я и прощупал пульс. Частый, ниточкой, но ровный. – Гляди и запоминай, это тебе наука не хуже латыни. Обморок – не болезнь. Это кровь на миг ушла из головы, а голова без крови работать не желает и гасит свет, чтоб хозяин лёг. Уложи такого да задери ноги повыше, кровь и вернётся сама. А станешь его сажать да встряхивать, как бабки делают, только хуже станет.

Парень уже моргал и силился понять, отчего лежит на полу и отчего над ним два лица.

– Отчего свалился? – спросил я его, помогая сесть, медленно. – Ел нынче?

– С обеда не евши, ваше благородие, – просипел он, багровея от стыда. – И ночь не спал. А тут кровь эта… с мужика… я и…

– Голодный, невыспавшийся, а тут первая большая кровь. Трёх причин довольно, чтоб свалить человека и покрепче тебя, – я усадил его к стене. – И вот что запомни, брат. Стыда тут нет. Падали все, кто нынче режет не моргнув, все начинали с того, что валились в углу. Не каждый способен легко и просто перенести это, так уж мы устроены. Вопрос лишь в том, как ты этот приступ переживёшь и сможешь ли потом противостоять новому. Посиди, поешь хлеба и приходи. Больной наш и без тебя пока подождёт.

Никитин увёл его к хлебу, а я пошёл в приёмные помещения, к тому, из‑за кого поднялся весь этот переполох.

Мужика мне привезли артельные, четверо, мокрые от ночной работы. Как оказалось, разгружали они при фонарях барку с лесом, спешили, покуда Нева не встала, и бревно у них пошло вкось. Пострадавшему мужику ещё повезло. Самого бы задавило, может быть, даже на смерть. Но он успел отвернуться. В итоге бревно только вскользь ударило по темени.

Виновник переполоха сидел на лавке, прижимал к голове чью‑то шапку, бурую насквозь, и ругался, вполголоса и мастеровито.

– Савелий я, – представился он, скосив на меня глаз. – Плотник. Вы, барин, не серчайте, что я тут… того. Больно, зараза!

Рана на темени была длинная и рваная, крови из неё вышло много. Но с головой всегда так. Слишком уж много в её коже вен и мелких сосудов. Благо кость под моими пальцами лежала ровно: ни вдавления, ни хруста, ни той страшной податливости, от которой обычно хирург сразу же понимает, что без операции не обойтись, ведь кости черепа пострадали и состояние рискует ухудшиться.

Я выбрил вокруг раны, промыл, стянул шестью швами при двух свечах, которые Никитин держал с боков.

– Ловко шьёте, – одобрил Савелий, покуда я вязал последний узел. – Уж прости меня за просторечье, но даже как‑то смешно… – он всхлипнул от боли. – Будто дырку на штанах зашиваете! Вы уж так за меня не тревожьтесь. Голова – она же кость, ей ничего не сделается. Мне бы до дому, барин. Артель без меня барку не разгрузит, а у меня баба с ребятишками в подвале мокнет.

Я проверил его, как только позволял этот век. Зрачки при свече сходились ровно, оба враз. Память ясная, назвал день, себя, государя и перекрестился. Стоял твёрдо, руки в пожатии равные, тошноты не было. По всем приметам выходило лёгкое дело, разбитая кожа да встряска, и держать его было не за что, да и негде, мест для госпитализации у нас не так уж и много.

А внутри меня зрел комок, который в этом веке пока что никак не распутать. В прошлой моей жизни такого больного я бы не отпустил ни за что. Уложил бы, приставил сестру, и всю ночь глядел бы на его зрачки, как глядят на угли, боясь проглядеть искру. И не из трусости. Просто я знал цену этой беде.

Удар по голове умеет лгать. Ни одна другая рана так обмануть не может. Разрубленную руку видно, простреленную грудь слышно, а тут снаружи ничего, шишка да ссадина, а внутри, под целой костью, уже началась беда.

Бывает, что от удара лопнет спрятанная жилка, и кровь тихо, по капле, копится в том тесном месте, где ей копиться нельзя, потому что рядом мозг и отступать жидкости некуда. И человек весел, твёрд, шутит и просится домой, ровно до той минуты, пока крови не станет слишком много. Тогда она давит, и всё летит под откос в час, а то и в четверть часа. Светлый промежуток, так это звалось в моих учебниках. Самая подлая ловушка ремесла, потому что рядится она в личину полного здоровья и обманывает даже хорошего лекаря.

Силой я его не удержал бы, и никто в этом веке не удержал бы. Зато я мог сделать так, чтобы за Савелием следили. И не упустили момент, когда ему станет хуже.

Точнее, если ему станет хуже.

– Слушай меня, Савелий, и запоминай, – я написал записку и вложил ему в кулак. – Это жене. Кто грамотен во дворе, пусть прочтёт. Нынче ночью пускай будит тебя дважды, спросит имя, если ответил правильно – спишь дальше. А теперь заучи три знака, при которых бросаешь всё и бежишь ко мне, хоть в полночь. Первое: если рвать станет без причины. Второе: если заснёшь так, что не добудятся. Третье: если один глаз сделается шире другого, пусть баба в зеркальце тебе поглядит. Повтори.

– Рвота… сон мёртвый… глаз разный, – проговорил он и хмыкнул. – Да что я, барин, дитё малое?

– Дитё, не дитё, а голова у тебя одна, и запасной я тебе не пришью. Скажи жене слово в слово. Ступай.

Покуда я вязал последний узел да толковал про три знака, к дверям приёмного бочком протиснулся мой обморочный подлекарь Матвей. Соболев, если мне память не изменяет. Всех подлекарей я ещё не выучил, но этого запомнил хорошо, поскольку он со мной дежурит чаще всего.

Парень вышел уже с хлебом за щекой и краской стыда на лице. Встал в сторонке, глядел на шитьё во все глаза и на этот раз даже не побледнел на кровь. Я кивнул ему, показывая, что зачёт принят, и парень просиял. Первый обморок он одолел. Теперь их будет всё меньше, а там и вовсе не станет, я это по студенческим годам помнил.

Савелий ушёл с артельными в темноту, унося мою записку, а я вернулся к столу дописывать скорбный лист. Вывел сверху «октября 15‑го дня» и остановился, глядя на число.

Пятнадцатое. Середина октября.

Подошёл срок, о котором мы уговаривались с вдовой. Целый месяц её тело чистилось от ртутной отравы и копило силы, и теперь откладывать было нельзя, впереди ждал тот самый рискованный шаг, о котором я пока что старался лишний раз не думать. И сегодня впервые всё сошлось разом.