Герцог и гувернантка - Джеймс Элоиза - Страница 5

О нет, на такие подвиги Диана определенно не претендовала! Мать ее твердо верила, что знатные господа предпочитают невежественных жен, так что в образовании дочерей избегала любых знаний, по ее мнению, не подобающих леди. Мужчине, говаривала миссис Белгрэйв, куда приятнее самому учить и наставлять наивную женушку во всем, что она должна знать. И, честно говоря, Норт со своими лекциями о жизни в высшем обществе только подтвердил ее правоту.

– Спартакус и Эрик сейчас в Итоне, – сдержавшись, спокойно ответила она, – латынь и все остальное они изучают там.

– Диана, позвольте спросить еще раз: что вы здесь делаете? Вы меня бросили – что ж, ваше право. Но, будь то из-за моей склонности к нравоучениям или нет, мы с вами определенно не занимались тем, от чего появляются дети!

Диана тяжело сглотнула. Второе необдуманное решение тоже обернулось против нее.

– Вскоре после того, как вы уехали на войну, меня навестила леди Ноув.

Он нахмурился еще сильнее.

– В письмах она об этом не упоминала.

– Она нашла меня в отчаянном положении, – продолжала Диана, сжав руки так, что побелели костяшки пальцев. – Мать вышвырнула нас на улицу, и у меня заканчивались деньги. Леди Ноув предположила, что ребенок у меня от вас, и я, к стыду своему, не стала ее разубеждать. Теперь очень в этом раскаиваюсь.

Она вгляделась в его лицо. Признаков гнева по-прежнему не было; пожалуй, не было и готовности простить. Впрочем, молить о прощении Диана не собиралась. То, что это бесполезно, она усвоила еще в детстве от матери.

– Я не живу у вашей семьи на содержании, – продолжала она с ноткой гордости в голосе. Диана и вправду гордилась тем, что честно зарабатывает себе на хлеб – пожалуй, единственное, чем она могла гордиться. – В замке требовалась няня, и я заняла это место. Ваша тетушка предложила нанять меня как гувернантку.

– Почему?

– Гувернантки относятся к высшей прислуге, – объяснила Диана. – Леди Ноув решила, что так всем прочим будет легче со мной свыкнуться; ведь гувернантками нередко становятся дамы из общества. Кроме того, это очень щедро с ее стороны, поскольку гувернанткам обыкновенно больше платят.

Наступило недолгое молчание. Затем Норт сказал:

– Должно быть, многие заключили, что я сделал своей невесте ребенка, а потом бросил ее без гроша!

– Боюсь, так и есть, но ни мне, ни леди Ноув это тогда не пришло в голову, – сокрушалась Диана. Руки у нее заметно дрожали; пришлось сцепить пальцы. – Много раз с тех пор я сожалела об этом необдуманном решении. Я могла бы уйти и найти себе другое место, но Арти… – Ее голос дрогнул. – Я полюбила вашу сестру. И не хотела ее покидать.

Только теперь, по прошествии времени, она понимала всю неразумность и эгоизм своего поступка!

– Клянусь, у меня не было никакого дурного умысла, – закончила она с тяжелым вздохом.

– Это понятно.

Когда они были помолвлены, Диана его недооценивала. Норт в самом деле джентльмен до мозга костей – человек, живущий по строгому нравственному кодексу; и это означает, среди прочего, что он старается не поступать неразумно. Любое свое решение он сперва взвешивает на весах совести и долга. А она, не раздумывая, бросилась в омут – и навредила не только себе, но и многим другим.

– Мне так жаль! – повторила она.

– Да, вы уже говорили.

– Я чувствую себя осужденной узницей, которой остается лишь выражать раскаяние.

– А кем являюсь я в этой картине, судьей или палачом? И что ждет вас – вам отрубят голову, как одной из жен Генриха VIII, или отправят на виселицу, словно простую воровку?

– Норт, я поступила с вами ужасно. Недопустимо. И вы имеете полное право стать моим палачом.

Глава 2

Если бы Норт однажды задался вопросом, какой день был худшим в его жизни (о чем он, правда, никогда не задумывался), первый приз получил бы день смерти старшего брата Горация. Почетное второе место разделили бы битва при Стони-Пойнт[1] и день побега Дианы с бала в честь их обручения.

Но третье место, пожалуй, занял бы сегодняшний день.

Все это время Норт заставлял себя не думать о Диане – и теперь, увидев ее, испытал легкое головокружение. При первой встрече она напомнила ему изящную фарфоровую статуэтку французской фрейлины, с густо напудренным лицом, губами, тронутыми малиновой помадой, и мушкой высоко на щеке.

Теперь же на Диане был сбившийся на одну сторону муслиновый чепец, и из-под него падали на спину густые темно-рыжие пряди. Так она рыжая?!

Из-за ее прежней склонности к напудренным парикам Норту так и не случилось узнать, какого цвета у нее волосы. Но теперь он заметил и длинные ресницы в цвет волос, и яркий румянец на щеках. Никакой изысканности и утонченности! Диана выглядела так, словно… словно едва встала с постели.

От этой мысли он тяжело поморщился.

Есть и кое-что посерьезнее цвета волос: во время помолвки Диана по большей части помалкивала. На все попытки ввести ее в мир будущей герцогини отвечала едва слышными репликами из одного-двух слов. А теперь тараторит без остановки! У нее странноватая манера подходить к теме окольным путем, но суть дела она выразила вполне ясно: она раскаивается и просит прощения.

В ее извинениях Норт не нуждался и не желал их, однако было что-то подкупающее в ее искренности. Откровенно говоря, когда женщина, которую он выбрал на роль будущей герцогини, разорвала помолвку, даже не соизволив сообщить ему о своем решении лицом к лицу, – это его задело.

– Я поступила совершенно непорядочно, позволив вашим родным думать, что это ваш сын, – продолжала тем временем Диана, крепко сцепив руки. А ее щеки тем временем уже полыхали.

Что ж, с этим не поспоришь.

Хотя, по совести сказать, то, что Диана бросила его без объяснений, для него было намного хуже.

– А где отец ребенка? – поинтересовался Норт.

– Умер, – ответила Диана, покраснев еще сильнее. – Но он…

– Подробности мне не требуются, – прервал ее Норт.

Очевидно, мальчик появился на свет до их с Дианой знакомства. Что ж, все сходится. Этот неизвестный добился любви Дианы и затем умер: на взгляд Норта, это была единственная основательная причина отпустить ее.

При мысли, что она скрывала ребенка и от него, и от всего общества и заманила его в свои сети, прикинувшись невинной девицей, на миг Норт вспыхнул в гневе – но тут же успокоился. После всего, что он пережил на войне, станет ли Норт негодовать из-за женских хитростей?

Конечно нет.

Пожалуй, втянув Норта в скандал, она даже оказала ему услугу. Отпугнула мамаш, озабоченных брачными перспективами своих дочерей. Норт не собирался больше искать себе жену – по крайней мере, пока не возникнет острая нужда в наследнике. Да и тогда, возможно, он просто передаст титул по линии Аларика.

– А моей мачехе известно, что манеры у Артемизии хуже, чем у дочки бакалейщика? – спросил он, решив перевести разговор ближе к реальности – реальности, в которой Диане придется покинуть замок. Недопустимо, чтобы его бывшая невеста трудилась прислугой у его отца и мачехи. «Так не делается», – сказала бы его собственная гувернантка.

– Должно быть, вы очень на меня разгневаны, раз сочли нужным упомянуть моего деда, – ответила Диана, смело взглянув ему в лицо. – До сих пор вы, в отличие от многих в высшем обществе, никогда не высмеивали мое неблагородное происхождение.

– Если вы увидели в моих словах намек на своего деда, прошу простить. Просто, не подумав, употребил расхожее выражение.

– Интересно, почему воплощением дурных манер считаются бакалейщики, а не, например, угольщики? – с грустной улыбкой заметила Диана.

Норт редко терялся, но сейчас понял, что не знает, что сказать. Улыбка Дианы, то, как смело и уверенно она держится, наконец, полная несхожесть с девушкой, на которой он едва не женился, – все это ставило его в тупик. Он даже не помнил, о чем спросил: почему-то разговор вдруг перешел в другое русло. Как видно, она мастерица менять тему!