Отдел по борьбе с милицией. Дилогия (СИ) - Матвиенко Анатолий Евгеньевич - Страница 45

— Здравствуйте. Короче, вот… — он развернул тряпицу и протянул янтарь. — По рекомендации товарища Подгребенника.

— Здравствуйте. А что же сам Остап Тарасович не изволил подъехать?

— В больнице он. Что-то с ногой, — с притворным сочувствием объяснил Леонид, сам ту ногу продырявивший. — Но тут дело такое. С копанием янтаря начнутся проблемы. Министерство геологии СССР заинтересовалось. Я как раз оттуда, из геологоразведки, — он показал новенькое удостоверение, выписанное собственноручно взамен подмокшего, бланки ещё имелись. — Добыча начнётся промышленная. Вместо убогих ГАЗ-51 с водяными помпами от автомоек прибудут КрАЗы с настоящими турбинами. Янтарь же залегает до 10 метров, самодеятельные копальщики поднимают грунт на метр. Ну, на полтора.

— И весь янтар уйдёт государству?

Еврей говорил по-русски чисто, но с некоторым акцентом, «янтар» вместо «янтарь». Он был не толст, но с каким-то очень мясистым лицом, щёки опадали на воротник белой рубашки, выглядывавшей из-под синего рабочего халата. На лбу блестела линза, закреплённая на логове обручем.

— Как бы весь. Лучшие куски можно припрятать, — Леонид подмигнул. — Нет, конечно, сразу всю Ровенскую и Житомирскую область не накроют. Если у вас там есть поставщики, какое-то время поработают. Но снимают вершки. За промышленной добычей — будущее.

— Как вас зовут?

— Вы же видели документ. Леонид Воронов.

— Таки в документе всё можно написать. Остап ваш друг?

— Нет, познакомились пару дней как. Но он понял, что со мной можно иметь дело.

— Я позвоню. Поговору с ним.

— Образец я забираю?

Леонид потянулся к янтарному булыжнику, потянул к себе. Солнечный луч, попавший в янтарные недра, зажёг их ярким жёлтым пламенем.

— Сколько за него хотите?

— А ваше предложение?

— 100 рублей.

— 150.

— Любите торговаться? 120 — но лишь из уважения к Остапу Тарасовичу и для будущих отношений.

— Хорошо.

Леонид громко пересчитал деньги и не сильно удивился, когда в мастерскую с грохотом ворвалась «группа захвата», Тофик и Александр размахивали пистолетами, за ними показались два благообразных старичка, наверняка — понятые.

— Ой вей… — только и сказал ювелир. — Дед сидел при Николае, отец при Сталине. Пришла моя пора.

Он молча и покорно подписал протянутые документы. Безучастно смотрел за обыском, который занял довольно много времени. Снаружи возмущались клиенты, увидевшие табличку «закрыто» и уходившие.

— Я хочу видеть документы по учёту драгоценных камней и металлов, сличить наличие по факту, — потребовал Иванов.

— Таки все они у Ривки. Приёмщицы. Племянница моя, — зачем-то добавил Рабинович.

— И где ваша Ривка?

— А я знаю? Ушла.

Леонид с недовольством глянул на коллег. Не допустить ухода никого с места проведения обыска — азбучное требование! Почему её прошляпили?

Тем временем подтянулся Громов, поинтересовался результатами.

— Факт попытки противозаконной покупки янтаря зафиксирован, — отчитался Айварс. — Первичные документы по учёту драгоценных материалов не предоставлены. Сейчас изыму все. Клиентам потом вернётся их собственность, остальное — незаконный оборот гражданина Рабиновича. Три года с конфискацией предмета правонарушения, а также денег и ценностей, добытых преступным путём.

— Погоди. Настоящий шедевр! Можно? — вдруг оборвал его Громов. Он протянул руку к золотой брошке с янтарём.

— Ви же и так всё забираете, — пожал плечами ювелир.

Казалось, дряблые щёки опустились ещё ниже.

— Сергей Михайлович! — донеслось из-за двери мастерской. — К вам тут делегация.

— Прокуратура области? КГБ? Первый секретарь обкома партии? Скажи им: я — занят!

— Нет, Сергей Михайлович, — настаивал опер из ГУУР. — Тут особый случай.

Воронов вышел за Громовым и не пожалел. В холле шагах в пяти от ювелирки стоял худющий старик за 70, его под руки поддерживали двое крепких молодцов с наколками на руках. Ещё двое стояли рядом как телохранители, один негромко бросил:

— Гиви Седой желает говорить с главным.

— Я — заместитель начальника управления Прокуратуры СССР. Руководитель особой оперативно-следственной группы при Генеральном прокуроре. Никакого Гиви Седого знать не знаю.

— Простительно для Москвы, — произнёс старик, говорил он тихо, отчётливо и веско. — Не торопись молодой человек. Разговор есть.

— Надо, — столь же тихо поддержал Леонид, к ним присоединился Тофик.

Они вышли наружу, присели на скамейку. Телохранители старика окружили её, снаружи ненавязчиво стали опера из Москвы, явно в численном преимуществе. Оружие не доставали.

— Я — смотрящий за Ровно.

— В законе? — уточнил Мамедов.

— В законе. Редко обращаюсь. Но надо. Рабиновича отпусти.

— Почему? — удивился Громов.

— Он не спекулянт, а художник. В войну почти вся семья погибла, его отец ждал в погребе три года. Наши в селе прятали. Потом сел — за шпионаж в пользу Греции. Когда началась борьба с космополитизмом. Вышел по хрущёвской амнистии. Мастер от бога, неважно — нашего или еврейского. Здоровье потерял, умер. Но искусство сыну передал, тот даже развил. Смотри!

Дед распахнул ворот рубахи. На ключицах, обтянутых тонкой как бумага кожей, покоилась золотая цепь с распятием. Христос словно живой — в мельчайших деталях. Бриллианты и рубины в вершинах креста ничуть не смотрелись кичем, были ровно к месту. Чувство пропорции у создавшего крест приблизилось к абсолюту.

— Он тебе крест подарил, выгораживаешь? Жаль, что семья пострадала безвинно. Но это не основание для освобождения от уголовной ответственности.

Дед сверкнул глазами, но ничего не сказал. Упёр палку в землю, вставая, двое подручных подскочили помочь.

— Обождите! — вмешался Леонид. — Сергей Михайлович, отойдём на пару слов. Очень важно.

Тот крайне нехотя согласился.

— Вы — гораздо опытнее меня, но, похоже, имели дело с военными, а не с советской оргпреступностью, которой формально не существует.

— Ты, что ли, с ворами в законе общался? В Мяделе?

— Законник у нас один, в Минске был… — само собой, опер Воронов с тем уркой не общался. Но прошлой жизни подполковник угрозыска навидался всякого и понимал: послать Гиви Седого подальше — глупо, неблагоразумного и опасно. — Кое-что знаю. В городах, где правит законник, воровской мир действует по понятиям и не беспредельничает. В том же Ровно вечером могут пристать пацаны-хулиганы, но не гоп-стоп, криминал чтит Гиви. Если вы не пойдёте ему навстречу, то уроните авторитет. К нему та коза Ривка помчалась: выручай! Без авторитета начнётся разруха. А блатные начнут нам мстить. Не скажу, что обязательно перекроют дорогу и расстреляют УАЗы из «штурмгеверов», но месть нас настигнет быстро и жёстко.

— Испугался уголовников?

— Это не испуг, а трезвый расчёт. Кроме того, вы же отпустили копателей. Рабинович виновен не менее, но и не более. Наконец, я чувствую, история его семьи — правда. Иначе грузин не вписался бы за еврея.

— Глупость какая-то… Мне странно, что ты в это веришь.

Леонид вдохнул-выдохнул и сказал то, чего не желал говорить:

— Если вы не отмените решение, я сам пойду к Гиви и принесу извинения, а также покину опергруппу. Вы не можете рисковать всем личным составом.

Громов смотрел с нескрываемым изумлением.

— Лёня, ты же не трус! Мы с тобой столько уже прошли. Я пулю получил, ты в лесу тоже едва не схлопотал. Давить таких надо как тварей!

— Спросите у Мамедова. Он — опер в ГУУР. Точно меня поддержит, — Воронов видел, что Тофик даже голову вывернул, пытаясь подслушать их диалог. — Законники — это особый случай. Их сложно прижать официально. Что он нарушил? Попросил о снисхождении. Не криминально. Только отдаёт команды, исполняют его солдаты. Их хоть режь — не признаются, что он послал. При Сталине многих воров в законе собрали в кучу и пустили в расход. Без суда и следствия. Преступность стала только хуже!

— Ты предлагаешь мириться с этим грифом-падальщиком⁈