Голодный прилив - Гош Амитав - Страница 63

И тут настал момент преподнести сюрприз.

— Хорен, я остаюсь, — объявил я.

Они были потрясены и не поверили, беспрерывно спрашивали, почему я хочу остаться, но я уклонялся от ответа. Я мог бы рассказать им многое: о лекарствах, которые дожидались меня на Лусибари, о разговоре Нилимы с врачом, о пустоте дней, проведенных в кабинете. Но все это не имело ни малейшего значения. Правда заключалась в том, что причина моя была очень проста. Я вытащил вот эту тетрадь и сказал:

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Я должен остаться, потому что мне нужно кое-что написать.

Мое время истекло. Свеча потрескивает, карандаш стерся до крошечного огрызка. Я слышу их шаги, они, как ни странно, смеются, подходя к хижине. Я знаю, что Хорен захочет отплыть как можно скорее, ведь рассвет уже не за горами. Я и не думал, что смогу исписать всю тетрадь, но именно так и вышло. Нет смысла хранить ее здесь, я передам тетрадь Хорену в надежде, что она отыщет путь к тебе, Канаи. Я уверен, что к тебе мир прислушается с гораздо большим вниманием, чем ко мне. Может быть, ты придумаешь, что делать. Я всегда верил в молодых. Ваше поколение, я знаю, будет богаче идеалами, менее цинично, менее эгоистично, чем мое.

Они вошли, я вижу их лица в свете свечи. В их улыбках я вижу строки Поэта:

Руки Канаи дрожали, когда он опустил тетрадку. Керосиновые испарения от лампы заполнили каюту, он чувствовал, что задыхается. Подхватив с койки одеяло, он набросил его на плечи и вышел на палубу. Резкий запах биди коснулся ноздрей, Канаи глянул влево, в сторону носа.

Там в одном из кресел сидел Хорен. Курил, задрав ноги на планшир. На звук закрывшейся двери каюты он обернулся.

— Все не спишь?

— Ага, — отозвался Канаи. — Только что закончил читать дядину тетрадь.

Хорен лишь равнодушно хмыкнул в ответ.

Канаи устроился в соседнем кресле.

— Там заканчивается тем, как вы с Фокиром уплываете на твоей лодке.

Хорен устремил взгляд вниз, на воду, словно заглядывая в далекое прошлое.

— Нам надо было отплыть чуть раньше, — бесстрастно произнес он. — Течение было бы нам на руку.

— А что после этого произошло на Мориджапи? Ты знаешь?

Хорен глубоко затянулся биди.

— Я знаю не больше, чем остальные. Это все только слухи.

— И что за слухи?

Облачко дыма вырвалось из носа Хорена.

— Мы слыхали, что на следующий день на них напали. На катерах, маленьких шлюпках динги и бхатботи привезли тех бандитов, что собирались в окрестностях острова. Они сожгли хижины поселенцев, утопили их лодки, опустошили поля, — сдержанно проворчал Хорен в обычной своей манере. — Все, что можете представить, вот все это они и сделали.

— А Кушум и мой дядя? Что случилось с ними?

— В точности никто не знает, я лишь слышал, что группу женщин силой уволокли куда-то, и Кушум была среди них. Люди говорят, их использовали, а потом бросили в реку, чтобы их унесло приливом. Десятки поселенцев были убиты в тот день. Море забрало всех.

— А мой дядя?

— Его затолкали в автобус вместе с остальными беженцами. Их должны были отправить туда, откуда они пришли, — в Мадхья-Прадеш или куда-то еще. Но, должно быть, его в какой-то момент отпустили, потому что он вернулся в Каннинг.

Здесь Хорен замолчал и принялся шарить по карманам, бормоча ругательства себе под нос. Когда он отыскал и закурил очередную биди, Канаи понял, что старик пытается отвлечь внимание, чтобы увести разговор от Нирмола и Кушум. И не удивился, когда тот дружески проговорил как ни в чем не бывало:

— В какое время вы хотите отплыть завтра утром?

Но Канаи не собирался позволить ему сменить тему.

— Расскажи мне, Хорен-да, — сказал он, — про моего дядю. Это ты отвез его на Мориджапи. Почему, по-твоему, он так привязался к этому месту?

— Потому же, что и остальные, — пожал плечами Хорен.

— Но Кушум и Фокир, в конце концов, твои родственники, — возразил Канаи, — понятно, что ты беспокоился о них. Но почему Саар? Почему это так много значило для него?

— Ваш дядя был очень необычным человеком. — Хорен затянулся, выпустил дым и после паузы продолжил: — Кое-кто считал, что он был сумасшедшим. Как говорится, невозможно объяснить, что сделает безумец, как невозможно понять, что съест коза.

— Но скажи, Хорен-да, — не унимался Канаи, — как ты думаешь, может, он был влюблен в Кушум?

Хорен поднялся на ноги и фыркнул так, что стало понятно — его терпение на исходе.

— Канаи-бабу, — раздраженно отрезал он, — я человек неграмотный. Вы толкуете о вещах, о которых думают городские. У меня на такое нет времени. — Он щелчком отбросил биди, и окурок с шипением погрузился в воду. — Шли бы вы спать. Мы завтра рано отплываем.

«ПОЧТА В ПРАЗДНИК»

Пия слишком рано легла спать и, проснувшись уже около полуночи, села в кровати. Она попыталась было задремать опять, но спустя несколько минут сдалась. Завернувшись в одеяло, она вышла на палубу. Свет растущей луны был таким ярким, что Пия замерла на мгновение, моргая. А затем, к своему удивлению, увидела, что Канаи тоже здесь. Он читал при свете керосиновой лампы. Пия прошла на нос и опустилась в соседнее кресло.

— Вы засиделись, — заметила она. — Читаете записи вашего дяди?

— Да. Вообще-то уже закончил. Просто еще раз просматриваю.

— Можно мне взглянуть?

— Конечно.

Канаи закрыл тетрадь и протянул ей. Пия осторожно взяла тетрадку, раскрыла на случайной странице.

— Почерк очень мелкий, — сказала она.

— Да, читать непросто.

— И все на бенгали?

— Совершенно верно.

Пия аккуратно закрыла тетрадку и вернула Канаи.

— И о чем там написано?

Канаи почесал в затылке, прикидывая, как точнее описать содержание.

— Обо всем понемногу: о местах, людях…

— Вы кого-то из них знаете?

— Некоторых. Вообще-то там очень много о матери Фокира. И о самом Фокире — хотя Нирмол знал его, только когда тот был совсем маленьким.

— О Фокире и его матери? — изумилась Пия. — Почему они там оказались?

— Я ведь рассказывал вам, что Кушум, мать Фокира, участвовала в попытке заселить один из здешних островов?

— Да, я помню.

— Думаю, — улыбнулся Канаи, — мой дядя, сам того не сознавая, был отчасти влюблен в Кушум.

— Он говорит об этом в записях?

— Нет. Но он и не стал бы этого делать.

— Почему?

— Будучи человеком своего времени и происхождения, — сказал Канаи, — и с его убеждениями, он посчитал бы это вольностью.

Пия провела ладонью по коротким кудрявым волосам.

— Не понимаю, — задумчиво проговорила она. — Каковы были его убеждения?

Канаи, размышляя, откинулся на спинку кресла.

— Одно время он был радикалом. Вообще-то, если бы спросили тетушку Нилиму, она рассказала бы, что причина, по которой дядя связался с поселенцами на Мориджапи, заключалась в том, что он не мог отказаться от идеи революции.

— Полагаю, вы с ней не согласны?

— Нет. Думаю, она ошибается. Насколько я понимаю, Нирмол был больше увлечен словами, нежели политикой. Есть люди, которые живут поэзией, и он был как раз из таких. Нилиме это трудно понять, но именно таким человеком был ее муж. Он обожал Райнера Марию Рильке, великого немецкого поэта, чьи стихи переведены на бангла нашими знаменитыми поэтами. Рильке сказал, что «жизнь проживается в преображении», и, думаю, Нирмол впитал эту мысль, как ткань впитывает чернила. Для него то, что олицетворяла собой Кушум, было воплощением идеи Рильке о преображении.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})