Квартира номер семь (ЛП) - Гифьюн Грег - Страница 14

— Разумеется.

— Тогда если она так сильно меня любит — что она вообще делает с ним? — Я мерил шагами комнату у двери. — Зачем она это делает?

— У всех нас есть проблемы. У Дженны свои демоны, как и у остальных. Но боюсь, эти вопросы нужно задавать ей, а не мне.

— Она там сейчас?

— Вероятно.

— Уже очень поздно, может, она вернулась домой.

— Она там. — Он сделал ещё один глоток. — И она надеется, что вы придёте, Чарли. Надеется, что рано или поздно вы придёте и спасёте её.

— А Шарсин?

— Думаю, вам лучше самому пойти посмотреть на этого безумца.

— Вы знаете больше, чем говорите.

Гвинн мрачно кивнул. — Всё, что я могу сказать, — это происходит одновременно, всё сразу, — и хотя я понимаю, как это пугает, всё будет хорошо, это… это действительно будет хорошо, Чарли. Что бы ни думал или ни говорил человек, эта наша вселенная — больше, чем хаос и случайность. Реальность очищается сама, когда это необходимо. И иногда мы это видим. Лишь мельком — промелькнёт в голове под видом кошмаров, грёз наяву или галлюцинаций, в те странные и прекрасные мгновения дежавю или озарения, когда на кратчайший миг каждая тайна жизни обретает абсолютный, совершенный смысл — и тихо выскальзывает из памяти. Как моргание мысленного ока — да? Остальное всегда сбивчиво — такова природа подобных вещей.

— Я хочу, чтобы это остановилось, — произнёс я устало. — Я хочу домой.

— Тогда забудьте обо всём этом, Чарли, и идите. — Он взглянул на меня с настоящей добротой. — Идите домой. Может, пора.

Гвинн был прав. Нужно перестать бродить по городу, как слепой кочевник. Может, когда я приеду, Дженна будет ждать меня. А может, она для меня потеряна, и я никогда больше её не увижу.

Так или иначе — пора было идти домой.

— 7 —

Кэп ждал, привалившись к такси, жуя сигару и, похоже, совершенно не замечая, во что превратилась ночь. Он улыбнулся — дыхание безумно клубилось вокруг него в ночном воздухе.

Я добрался до такси и согнулся пополам — его вывернуло в канаву.

— Ну что ж, неплохо прошло, — хохотнул он своим хриплым голосом.

— Что со мной? — выдохнул я.

— Плохо тебе, парень. Ломает.

Я дёрнул дверцу и плюхнулся на заднее сиденье. — Отвези меня домой, Кэп.

Уже через несколько секунд мы неслись по улицам Кембриджа, держа курс обратно на Бостон. Я изо всех сил пытался справиться с телом, но желудок всё время подкатывал, а тошнота была такой сильной, что я был уверен: сейчас снова вырвет. — Я хочу домой. Отвези меня домой.

— Вот туда и едем. Не беспокойся.

— Который час?

— Поздно.

— Я давно не был дома, да?

— Давно, парень. Давно.

Несколько минут мы ехали в тишине. Потом машина начала сбавлять скорость, и я решил, что мы добрались до таунхауса. Но когда я сфокусировался и посмотрел в окно — мы оказались в незнакомом мне районе. Такси медленно ехало по тёмной улице и наконец остановилось перед участком, заваленным мусором и обломками снесённого здания, которое когда-то здесь стояло. Рядом — обветшалый жилой дом, производивший впечатление заброшенного. Я узнал его по своим видениям в Théâtre du Présent .

— Что мы здесь делаем? — Несмотря на холод, я внезапно весь покрылся потом. — Я хочу, чтобы ты отвёз меня домой.

Кэп посмотрел на меня в зеркало заднего вида. — Это и есть дом, парень. Росс-авеню, двадцать восемь. Второй этаж. Квартира Семь.

— Нет, я хочу к себе домой, в наш таунхаус.

— Там уже давно живут другие люди. Много лет.

Я посмотрел на него беспомощно. — Я не понимаю.

— Знаю, что не понимаешь, — произнёс Кэп, и его обветренное лицо смягчилось состраданием. — Но поймёшь. Пора платить лодочнику, парень.

Я открыл бумажник. Он был пуст.

— Помни, что говорится в книге. — Он кивнул на здание. — Иди. Назад дороги нет. Не в этот раз.

Я вышел из такси. Едва я закрыл дверцу, Кэп сорвался с места — шины взвизгнули, и он скрылся за углом, оставив меня одного на тёмной и пустынной улице.

Многоквартирный дом высился передо мной, как прогнивший храм древним и забытым богам — серый и рассыпающийся, покрытый граффити, потрескавшийся, изношенный, тёмный и угрожающий, словно глубокие тени вокруг него.

На стене снесённого дома напротив серия афиш, рекламирующих гастроли французской труппы с классическим балетом «Лебединое озеро», привлекла моё внимание. Хотя разорванные и потрёпанные стихиями, нарисованные глаза балерины, смотревшей на меня из ночи, были пугающе знакомы.

Двигаясь сквозь кусающий холод, я пересёк небольшой участок двора, ведущего к входным ступеням. Засоренная мусором и обломками земля была неровной и труднопроходимой. Вся улица выглядела так, будто её бомбили и бросили на произвол судьбы много лет назад. Даже поднимаясь по ступеням и распахивая грязную, изношенную, покрытую граффити парадную дверь, я с трудом верил, что здесь кто-то живёт.

Я вошёл в вестибюль и увидел ряд почтовых ящиков, старый лифт и длинный коридор, ведущий к лестнице. По полу был разбросан мусор, стены — исцарапанные и потрескавшиеся, давно брошенные без ухода. Коридор пах так, словно что-то заползло под облупившийся плиточный пол и сдохло там, гния и наполняя воздух едким зловонием. Лифт выглядел настолько старым и заброшенным, что я сомневался, работает ли он вообще, — но коридор к лестнице был ещё менее приветлив.

Тени шевельнулись в дальнем конце коридора, и, кажется, я услышал чьи-то шаги где-то там. Я сунул руку в карман пальто, сжал рукоятку револьвера и прислушался.

Я был здесь не один. Кто-то спускался по лестнице. Медленно.

Я отступил на несколько шагов, не отрывая взгляда от коридора.

Фигура показалась в тени лестницы и вступила в дальний конец коридора — шаркающей походкой на костылях.

Хрупкая, худая, немного сгорбленная, в тяжёлом пальто и ортопедических чёрных туфлях, очень старая женщина семенила мне навстречу. Девяносто лет — если не больше, — и ей совершенно нечего делать в одиночестве в таком квартале в столь поздний час.

— Мадам? — спросил я.

Она, кажется, не слышала меня и продолжала шаркать. Её бледная кожа была густо изборождена морщинами, а белые как мел волосы были зачёсаны назад строгим пробором. Но больше всего поражал её макияж. Огромное количество чёрного грима вокруг глаз для женщины таких лет — и губы, накрашенные ярко-красной помадой с почти кричащей яркостью. На одном запястье висела чёрная кожаная сумочка; другая рука легонько касалась стены, помогая удерживать равновесие. Примерно на полпути между нами она остановилась и наклонила голову вперёд, словно что-то на полу привлекло её внимание.

Очень медленно она подняла на меня водянистые глаза и посмотрела. Её губы скривились в демоническую улыбку. Убрав руку от стены, она вытянула её перед собой и раскрыла ладонь, чтобы я мог видеть.

Чёрная татуировка косы покрывала всю её ладонь.

Пока я смотрел на неё — не в силах оторвать взгляд, — она начала кровоточить.

Дженна стоит рядом со мной на коленях. Я обвиваю её плечо рукой, прижимаю к своей ноге, приставляю револьвер к её виску и нажимаю на курок. Выстрел оглушителен, и пуля пробивает её череп без труда, разбрызгивая кровь, кости и мозговое вещество по стене — как полотно Джексона Поллока. Я чувствую тепло её крови, бьющей из рваной выходной раны в виске, — она стекает у меня между пальцами и на руку. Её тело обмякает, голова падает назад, стеклянные глаза смотрят на меня с выражением неверия в том, что я и вправду это сделал. В углу тёмной комнаты Кёртис Гвинн лежит на цементном полу и корчится в агонии — кости переломаны, лицо разбито, тело изрешечено пулями и ранами, медленно убивающими его, — окровавленная груда мочи, дерьма и слёз.

Я понимаю тогда, что мы с Дженной обнажены. Я отпускаю её. Она падает на пол — безжизненная и вялая, и кровь из смертельной раны в голове всё льётся, образуя вокруг неё багряный нимб. Я провожу окровавленными руками по всему телу — размазываю её кровь по своей голой плоти, купаюсь в ней, и, понимая, что ярость моя ещё не насытилась, я сжимаю револьвер и вталкиваю его в неё. Убить её недостаточно. Мне нужно уничтожить в ней всё — так же, как она стёрла меня. И всё же, даже делая это, я понимаю: чудовище — не я, а Некто Другой, чужеродная сущность, проникшая в моё тело и разум, в мою душу… в мои сны…