Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ) - Томская Светлана - Страница 34

Варвара Петровна поджала губы и ушла.

А я так и стояла в прихожей с шубкой в руках, пока Марфа молча не отобрала её у меня.

Возможный Сонечкин жених? Завтра к обеду? Это она Корсакова имеет в виду?

Да ну, с чего я взяла, что именно Корсаков? Он мог и не успеть ответить на приглашение, а мог и забыть… наверное.

Однако интуиция прямо-таки верещала мне на ухо, что Варвара Петровна именно на Корсакова нацелилась. Интересное кино. Меня, значит, за Шубина, а дочь свою — за предводителя дворянства.

Мне, конечно, никакого дела нет до планов тётушки после того, как я отбилась от мезальянса. Красивое, кстати, слово «мезальянс» — смысл плохой, а само слово — вкусное. Так вот, дела мне нет, разве что некрасиво может получиться. Человек обещал договор посмотреть, а я к нему даже не выйду.

И самое главное — это то, что помощь предводителя мне действительно не помешала бы.

Я поднялась к себе в сопровождении молчаливой Марфы, которая всё, естественно, слышала и, казалось, ни на что не реагировала.

Но едва дверь за нами закрылась, как няня взволнованно зашептала:

— Как же так, Катерина Павловна? Алексей Дмитриевич вам помочь обещался в бумагах разобраться.

— А точно Варвара Петровна сейчас о Корсакове говорила? — так же тихо спросила я. — Может, кто другой должен прийти.

Марфа помотала головой.

— Да кто ж другой, ежели Варвара Петровна уж полгода как подговаривает вашего дядю, чтобы после возвращения Софьи Дмитриевны к Масленице зазвать на обед Алексея Дмитриевича — дочь ему показать.

— И что же, — с любопытством поинтересовалась я. — Если он придёт, так сразу и жениться обязан будет?

— Господь с вами, Катерина Павловна! — воскликнула Марфа громче.

Я приложила палец к губам. Уж я-то знала, какая слышимость между моей комнатой и спальней тёти.

Марфа на миг прижала ладонь ко рту, испуганно глядя на печной короб. Ага, она тоже в курсе здешней прослушки.

— Господь с вами, — повторила она шёпотом. — Если б так легко было жениха поймать, холостяков в Светлоярске уж не осталось бы. Вот если его светлость зачастит в дом, тогда уже могут слухи пойти. Да и то от этих слухов, если не сладится дело, барышне только хуже будет. Скажут, не по нраву она пришлась.

Очень интересно, но не очень понятно.

Марфа достала из сундука тёплое домашнее платье, разложила его на кровати и принялась расшнуровывать то, что было на мне.

— На что же тётушка тогда рассчитывает? — продолжила расспрашивать я. — Ну придёт он на обед разок.

— А как иначе Соню ему показать? Есть ещё балы, конечно, но там девиц много — большой выбор. То ли дело дома за обедом, тут и поговорить можно, и достоинства девичьи расписать.

Я фыркнула. Достоинства расписать?

— Это как на базаре, что ли? «У вас товар, у нас — купец».

— Зря смеётесь, Катерина Павловна. На его сиятельство сейчас все матери незамужних дочерей охотятся. Самый завидный жених. А он вот второй день подряд кружит вокруг вашей «Светописи».

— Обязанности у него такие.

Марфа тихо засмеялась.

— Обязанности? Оно, конечно, когда у дворянских детей, что под опекой проживают, неприятности случаются, он присматривать обязан. Да только как он на вас сегодня смотрел! На обязанности так не смотрят.

— Да ладно, нянюшка. — Я почувствовала, как щекам стало жарко. — Тебе показалось.

Марфа Григорьевна лишь усмехнулась, а потом погрустнела и с тоской сказала:

— Катя на него заглядывалась. Я бы лучшей судьбы для неё и не пожелала.

— А он? — спросила я резко просевшим голосом. — Он на Катю обращал внимание?

— Катя сказывала, что на прошлом масленичном балу у губернатора он пригласил её один раз на танец. Так она прям извелась вся потом. Надеялась, что после бала посетит родительский дом. Он и посетил вскорости, да только не сразу, а как Павла Александровича не стало. Катя плакала потом сильно, говорила, что приходил только по делам опеки. А как всё сладилось с опекой, и дядя вас к себе забрал — больше и не появлялся.

У меня защемило в груди из-за сочувствия к Кате.

Скорее всего, надумала она себе романтические чувства к Корсакову: у молодых девушек такое бывает, выберут себе предмет воздыхания, а потом превращают это в повод для страданий. И ведь, что плохо, всё это со стороны ой как заметно… и унизительно. Такие, как Корсаков, великолепно всё подмечают.

Нравилась бы ему Катя, мог бы и больше внимания в течение года проявить. А так его отношение понятно.

Вот я дура с этой покраской фотографии. Только подлила масла в огонь, ну или не масла, а чего-то там ещё в чашу его самоуверенности. Наверняка этот тип сейчас посмеивается над влюблённой девчонкой.

Да только я не та Катя, и я не влюблена. Больше ни одного знака внимания Корсакову от меня не достанется.

— Ну вот видишь, нянюшка, — твёрдо сказала я. — Если бы он Катей интересовался, это как-то проявилось бы. Так что не надумывай. Хочет Варвара Петровна Соню пристроить — пусть пристраивает. А меня сейчас только дела «Светописи» интересуют, и завтра я обязательно с Корсаковым по этому поводу встречусь.

— Так как же, барышня… Если Варвара Петровна объявит, что вы захворали, выйти к обеду будет уже неудобно.

— Есть у меня идея. Мы с тобой… — Договорить я не успела.

В дверь постучала и, не дожидаясь ответа, ворвалась Соня.

— Катенька, ты готова? Идём чай пить.

Я ответила ей искренней улыбкой. Соня мне нравилась. И пусть это было первое впечатление, у меня внутри появилась уверенность, что оно верное. Возможно, к этому восприятию примешивалось и отношение Кати Вересаевой к сестре. Что-то же мне от неё иногда передавалось. Не яркие воспоминания, а именно вот такие ощущения. К тому же Соня была ещё одним человеком, который искренне относился к Кате Вересаевой. А это дорогого стоило.

— Готова.

— Мне столько тебе рассказать надо… пошептаться. — Соня покосилась на Марфу Григорьевну и не смогла удержаться, только голос понизила. — У нас на Рождество бал был! Настоящий! На него студентов пригласили — университет в двух кварталах от пансиона.

Та-а-ак… Судя по сиянию Сониных глаз, бал вполне удался.

— И вы танцевали со студентами?

Сонины щёки заалели, и она кивнула.

— Это было как настоящий бал, а не как на уроках танцев: «шерочка с машерочкой».

Вау! А Соне-то едва ли больше восемнадцати. И она на взрослых балах ещё не бывала. Понятен её восторг. Или там ещё что-то было?

Соня снова покосилась на няню.

— Я вечером к тебе приду? — шепнула она на ухо. — Как все лягут. Всё-всё расскажу.

— Конечно, обязательно приходи, — так же тихо ответила я.

— Тогда идём. Я к тебе шла, снизу папенькин голос слышала. Я его ещё не видела.

Соня сплела свои пальцы с моими и потащила меня из комнаты.

В стёкла бился ветер, бросая горстями снежную крупу. И от этого полумрак гостиной казался особенно уютным.

В камине потрескивали поленья. По краям стола стояли два канделябра по пять свечей, освещая пузатый самовар и блюда с пирогами. В углах комнаты залегли глубокие тени.

Дмитрий Александрович и Варвара Петровна уже сидели за столом.

Дядя поднялся навстречу Соне, обнял её с той неловкой нежностью, с какой отцы обнимают выросших дочерей, и погладил по голове.

— Рад, что ты вернулась, доченька. Похорошела. Здравствуй, Катя.

Я присела в реверансе.

— Добрый вечер, дядюшка.

Стол был накрыт по-домашнему. Пироги уже были нарезаны на куски, один с чем-то мясным, второй — сладкий, истекающий то ли клюквенным, то ли брусничным соком. Тут же стояли розетки с вареньем, лежали в плетёных корзинках сухари с чёрными маковыми точками и пряники, желтел в глубокой чаше колобок сливочного масла.

Я вдохнула аромат мёда и настоящего чая. И мне захотелось, забыв обо всех делах, просто насладиться теплом семейного чаепития. Я бы и расслабилась, если б не дядя.