Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ) - Томская Светлана - Страница 25

Я одёрнула себя. Не всё сразу. Вот стану совершеннолетней, разовью своё дело, то есть «Светопись», перееду в родительский дом, который, как оказалось, не в залоге, тогда и буду свои порядки заводить. А пока надо доделать вчерашнее.

После утренней зарядки тело быстро остыло. Сидеть за столом у окна в таком виде — это подписаться на новый виток болезни.

Не-е-т, вот уж это я поняла с первого же дня: болеть в этом веке не стоит.

Пришлось лезть в комод. В третьем ящике сверху нашлась тёплая тёмно-серая шаль, очень пушистая и немного колючая местами — такие в девяностых бабки на железнодорожных станциях продавали.

Я достала из-под кровати войлочные тапочки, закуталась в шаль и подошла к окну.

Открыла ставни. Людей на улице почти не было: мужик, тащивший за собой гружёные сани и женщина с узлом в руках.

Небо в одной стороне чуть порозовело, то есть солнце ещё не взошло, но было уже на подходе. Над трубами в домах напротив строго вверх тянулись столбики дыма. Значит, безветренно. Жаль, я не художник. А фотография этого времени нежные пастельные тона не передаст. Никакие не передаст. И едва ли у меня получится выйти на цветное фото. Если память мне не изменяет, то это случится уже в двадцатом веке и то не в самом начале.

Я постояла некоторое время, глядя на этот неторопливый, ещё не совсем проснувшийся город. И неожиданно ощутила то ли притяжение, то ли надежду. Город мне нравился. Но получится ли у меня прижиться в нём?

Пока что главным чувством было одиночество, куда более сильное, чем там в моём времени.

Там остались друзья. И пусть у каждого была своя жизнь, но можно было встретить и пообщаться. Остался, правда, и короткий неудачный брак, о котором не стоило сожалеть. Остались и мои тридцать девять без перспектив нового брака и возможности иметь детей. Во всяком случае именно это стало причиной развода. Мой бывший муж в новом браке очень быстро обзавёлся потомством, доказав, что дело было во мне.

Я достала из нижнего ящика комода свои бумаги, подвинула к себе чернильницу. Один чистый лист положила справа, чтобы расписаться.

Несмотря на тапочки, ногам было прохладно. Не мудрствуя, я подняла с пола покрывало, что использовала для утренней физкультуры, обернула себя до пояса и села за стол.

Поехали.

Пара строк на чистом листе, просто чтобы убедиться, что новый почерк мне не приснился. Рука выполняла привычные действия: окунала перо в чернильницу, касалась кончиком пера края, чтобы снять излишки, выводила ровные красивые буквы. Можно было возвращаться к конторской книге.

Декабрь и январь я перенесла с отчётов Карла Генриховича быстро.

Затем взяла чистый лист и заново принялась считать уже не приблизительно, как в кабинете Дмитрия Александровича, а основательно и точно. Несмотря на то, что последние годы я пользовалась калькулятором, старые школьные навыки не выветрились. Тем более, что счёт был самым простым.

Я уже заканчивала, когда вдалеке ударил колокол: раз, другой, а потом над городом разнёсся нарастающий перезвон — густой, многоголосый, заполнивший всю улицу.

Я оторвалась от работы, вслушиваясь. А ведь красиво, по-настоящему душевно.

Ещё не стих над улицей гул перезвона, как скрипнула дверь. Вошла Марфа Григорьевна, всплеснула руками.

— Катерина Павловна, вы всю ночь не спали что ли?

— Спала. — Я подняла голову от конторской книги. — Просто встала пораньше. Сейчас досчитаю, немного осталось.

— А я пока скажу девкам, чтобы всё для умывания несли и завтрак. Полдевятого уже. Вы вроде в «Светопись» собирались?

Я с любопытством посмотрела на неё.

— А как ты время определяешь, нянюшка?

— Так колокол же только что к Часам прозвонил, стало быть полдевятого, а в девять будет ещё звон к началу литургии.

Ага. Вот они часы здешние. Надо будет приноровиться.

Я поблагодарила Марфу и уткнулась в записи.

Оставалось подвести итоги. Вчера в кабинете дяди я обошлась без января. И девяти месяцев хватило, чтобы поразить счётом и дядю, и этого важного предводителя. А январь-то оказался самым жирненьким — сто восемьдесят. Вычитает расходы и у нас получается… тысяча сто.

Тысяча сто рублей. Именно столько за десять месяцев Карл Генрихович передал Варваре Петровне, оставив себе только на зарплату и на химикаты. Причём, насколько я понимаю, чтобы получить деньги на химикаты, он каждый раз вынужден был доказывать их необходимость.

Я подчеркнула последнюю цифру. Катин отец вложил в «Светопись» свою долю наследства, если я правильно поняла из ночного разговора. Карл Генрихович честно работал десять месяцев. А эти деньги просто осели в чужом кармане.

Вернулась Марфа Григорьевна на этот раз в сопровождении Глаши. Девушка принесла кувшин с водой. Пока Глаша поливала мне над тазиком, няня достала из сундука уже знакомое мне платье из тёмно-серой шерсти и разложила его на кровати.

Я вздохнула. Началось превращение меня в «сто одёжек и все без застёжек» и вишенкой на торте стал корсет. И это мне теперь придётся терпеть каждое утро? А ведь здешние дамы должно быть не задумываются об этом. Ходят по балам, по гостям. Не понимаю. Неужели к этому вообще можно привыкнуть?

Впрочем, прежде чем его окончательно затянуть, меня всё-таки накормили и только потом зашнуровали. То, что я съела совсем немного, жизнь не облегчило.

На улице было морозно, но не по-зимнему. Чувствовалось, что дело к весне. Марфа предложила взять извозчика, но я покачала головой.

— Пройдёмся. Недалеко. Моцион полезен.

Няня плотнее закуталась в своё мешковатое пальто.

А я посмотрела на неё, пытаясь понять, знакомо ли ей это слово. Что-то я совсем расслабилась. Ладно с Марфой, а если при ком-то другом не то ляпну?

Но няня покладисто кивнула. Может, и знает. На всякий случай я решила предвосхитить опасность.

— Нянюшка, если я какие-то не те слова применю, поправляй меня, пожалуйста.

— Да откуда ж мне все слова знать? Катя тоже, бывало, то одно, то другое немецкое слово скажет.

— Моцион — это скорее французское.

— Для меня всё одно хранцузское или немецкое. Всё басурмане.

М-да, негусто с подстраховкой. Значит, рассчитывать особо не на кого. Придётся самой следить за каждым словом.

Мы не спеша шли по уже знакомой мне улице, только по другой стороне для разнообразия.

Большая Торговая жила своей утренней жизнью. Людей, пока я считала да завтракала, стало значительно больше. Скрипели полозья проезжающих саней, из пекарни тянуло свежим хлебом, дворник неторопливо скрёб тротуар лопатой.

Я шла и дышала морозным воздухом. После душных комнат — хорошо.

У мясной лавки что-то оживлённо обсуждали две женщины в таких же мешковатых пальто, как у Марфы. Рядом с ними переминался с ноги на ногу мальчишка с большой корзиной. Наверное, он сопровождал одну из женщин. Мальчик явно замёрз, но кумушки зацепились языками и никак не могли наговориться.

И наконец, я увидела знакомую вывеску «Свѣтопись Вересаевъ». До неё оставалось ещё два дома, когда из двери вышли двое мужчин. Одного из них — Шубина — я узнала сразу же и подобралась.

Марфа шла чуть позади, и я замедлила шаг, чтобы хоть немного прикрыться ею. Очень не хотелось, чтобы Шубин меня заметил. Настроения разговаривать с ним не было.

На моё счастье купец по сторонам не смотрел, увлечённый разговором со своим спутником. Мужчины, не торопясь, дошли до угла здания и свернули за него. Только тогда я выдохнула и отважилась на переход улицы.

— Осторожнее, барышня. — Марфа придержала меня под локоть.

Это было вовремя. Я как раз одной ногой ступила на булыжную мостовую. Вес ещё не перенесла, но неустойчивость уже почувствовала. Подошва у ботинок была из толстой кожи, возможно многослойной, по крайней мере от холода защищала, а вот сцепление с поверхностью было так себе. О рифлёной резине в этом веке можно было только мечтать.