Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ) - Томская Светлана - Страница 21

Варвара Петровна быстро взяла себя в руки.

— Я беспокоилась о наследстве племянницы, — заявила она с видом оскорблённой добродетели. — Фёдор Степанович говорил вчера о долге за аренду. Я хотела узнать, можно ли заложить дом, чтобы долг закрыть и «Светопись» сохранить. Для неё же старалась. Дмитрий Александрович, подтвердите, мы ведь как раз дела «Светописи» обсуждали, всё ли там ладно.

Дмитрий Александрович открыл рот и закрыл. Пауза затянулась на секунду дольше, чем нужно.

— Действительно обсуждали, — сказал он наконец осторожно. — Только что.

Корсаков заметил заминку, и на его лице появилось скептическое выражение.

Он уже собрался задать следующий вопрос, но я его опередила. Пожалуй, пора было выручать дядю.

— Алексей Дмитриевич, позвольте, я скажу. Со «Светописью» как раз всё ладно. Перед вашим приходом я говорила с дядюшкой о том, что намерена сама ею заниматься. Не думаю, что понадобится что-то закладывать. Долгов на «Светописи» нет. Я разбирала бумаги и видела расписку Шубина. Аренда оплачена до первого марта сего года. «Светопись» я вчера посетила. Карл Генрихович доложил, что дела за последний год стали лучше, чем за предыдущий. У Варвары Петровны тоже есть все записи, мы как раз собрались изучить отчёты Карла Генриховича, которые он ежемесячно ей предоставлял. Но мне и разговора с ним хватило, чтобы понять: будет чем заплатить аренду первого марта за следующий год. Правда, тётушка?

— Правда, — процедила Варвара Петровна, пытаясь скрыть ненависть во взгляде, обращённом на меня.

Дядя едва заметно выдохнул и ослабил хватку на подлокотниках кресла. На его лице появилась сложная смесь облегчения и стыда. О том, что отчёты велись ежемесячно и где-то там складировались у его супруги, он узнал только сейчас и, несомненно, всё понял.

Понял, похоже, и то, что я его не подставлю. Во всяком случае, посмотрел на меня с благодарностью и надеждой.

Взгляд Корсакова тоже изменился. В нём появился интерес. Хотя и не без толики сомнений.

— Екатерина Павловна, — произнёс он, подаваясь вперёд. — Искренне удивлён.

Интересно чем? Связной речью несовершеннолетней девицы?

— Буду рад, если всё разрешится к лучшему. — В голосе Корсакова появилась обманчивая мягкость. — Но раз уж я здесь, позвольте мне, как представителю опеки, взглянуть на бумаги «Светописи». Вы всё-таки ещё очень молоды. Справитесь ли? Мне необходимо удостовериться, что с вашим наследством всё в порядке.

Э-э-э… Оно, конечно, благородно — удостовериться, что я и сейчас не под давлением. Но что ему показать? Журнал с убыточными поддельными цифрами, расписку, которую стащила тётя?

Едва Варвара Петровна вышла за бумагами, в кабинете воцарилось душное давящее молчание. И если Корсаков внешне был спокоен и холоден, то дядя заметно нервничал: ёрзал в кресле, вздыхал, потирал подбородок, мучил пуговицу на сюртуке, рискуя оторвать.

А тётушка всё не шла. Ещё что-нибудь прятала? Может, и так. Едва ли то, что я уже озвучила. На этом её уже поймали. Но кто знает, что ещё она могла скрывать от своего доверчивого мужа?

Наконец, тётя появилась с кипой кое-как сложенных мятых листов. Ну да, документы, которые нужны, именно так и хранят.

Дядя быстро поднялся с кресла и буквально выхватил бумаги из рук жены.

— Наверное, лучше вам за стол сесть, — предложил он гостю осипшим голосом. — Будет удобнее.

Корсаков молча обошёл стол и устроился в хозяйском кресле. Взял верхний лист. Просмотрел неторопливо. Видно было, как взгляд его скользит по строчкам, останавливаясь в заинтересовавших местах. Дочитав, отложил в сторону. Взял второй лист… третий.

Дядя молча наблюдал. По лицу Варвары Петровны можно было прочесть только то, что её незаслуженно обидели.

Я вздохнула. У каждого своя правда. Я ей, в принципе, не родственница, а лишний рот в семье. Хотя… лишний-то лишний, а поживилась она знатно.

— Доходы, судя по записям, неплохи, — произнёс наконец Корсаков, не поднимая взгляда. — А расходы каковы?

Дмитрий Александрович растерянно оглянулся на жену. Варвара Петровна поджала губы, словно говоря: «Сами разбирайтесь».

Ну что ж, твой выход, Катя.

Я поднялась с дивана, обошла стол и встала рядом с Корсаковым.

— Позвольте. — Я протянула руку к листу.

— Кресло Екатерине Павловне, — велел он негромко, ни к кому конкретно не обращаясь.

Но дядя отреагировал моментально, подвинув мне своё кресло. Сам пересел на диван.

Корсаков немного отодвинулся, но всё равно мы оказались слишком близко. От него пахло табаком и немного цитрусом. Интересно, это парфюм такой?

Замедлилась я всего на пару мгновений, но, видимо, тётя восприняла это как растерянность и посмотрела на меня с торжествующей усмешкой.

Вроде как: «А вот мы сейчас увидим, Катенька, на самом деле ты умная или так, выделывалась». Слова «выделывалась» в лексиконе тёти, скорее всего, не было. Но взгляд её выражал нечто подобное.

Я мысленно усмехнулась и посмотрела на лист. Мне подвернулся отчёт за декабрь. Лист, исписанный мелким красивым почерком Карла Генриховича.

— Декабрь, — произнесла я ровным голосом. — Доход — сто семьдесят рублей. Жалование Карлу Генриховичу — тридцать. На материалы для работы при моём отце уходило примерно сто пятьдесят — сто восемьдесят в год. Но учитывая то, что Карл Генрихович перешёл с дагеротипа на коллодий, думаю, стоит заложить как минимум двести. Это примерно семнадцать в месяц. Округлим для удобства до двадцати.

Корсаков хмыкнул. Держись, предводитель, я только разгоняюсь.

— Аренда, если её раскидать на двенадцать месяцев, — это двадцать девять. Ну пусть тридцать.

Я на секунду замолчала, глядя на цифры. Тридцать плюс двадцать — полтинник. Сто семьдесят минус тридцать, минус пятьдесят…

— Чистая прибыль за декабрь — девяносто рублей.

Дядя издал странный звук: то ли кашлянул, то ли поперхнулся. Только Варвара Петровна не сдалась.

— Остальные месяцы были куда скромнее, — немедленно встряла она.

— Знаю, — невозмутимо согласилась я. — Самый слабый месяц — июнь. Доход — сто сорок, на тридцать рублей меньше декабря. Следовательно, прибыль — шестьдесят. Но это исключение. С апреля по декабрь был устойчивый рост. От Ста сорока до ста семидесяти рублей в месяц. Среднее арифметическое — сто пятьдесят пять в месяц. Умножаем на девять. Я уже сосчитала сегодня. Могу сказать точно: тысяча триста девяносто. Это доход. Теперь о прибыли. Если учесть, что аренда за текущий год уплачена, и нам надо вычесть только зарплату фотографа и расходы на реактивы, то остаток составит девятьсот семьдесят рублей. И это только за девять месяцев. А у нас ещё январь этого года. Данных за него я пока не видела, но, думаю, среди этих бумаг и они найдутся.

Я замолчала. В кабинете стало тихо.

Дядя смотрел на меня с изумлением. Корсаков… тоже смотрел. Я видела это боковым зрением, но не рисковала повернуть голову в его сторону. Варвара Петровна пребывала в потрясении. Мои девятьсот семьдесят прибыли против её шестисот восьмидесяти дохода заметно отличались.

— Я впечатлён, — произнёс Корсаков бархатным голосом, и я уловила в нём уважительные нотки. — Продолжаем, Екатерина Павловна?

Я резко выдохнула и молча кивнула.

Руки Корсакова начали быстро перебирать бумаги, передавая их мне одну за другой. Я невольно засмотрелась на его длинные пальцы.

Ему бы на рояле играть… Тьфу ты… Опять я не о том.

Отчёт за апрель. Июнь. Август.

Я просматривала каждый лист и откладывала в сторону. Нужно будет разложить их по порядку.

Май. Апрель. Октябрь.

Всё вперемешку.

И вдруг знакомый корявый почерк.

— А вот и расписка! — торжествующе воскликнула я.

Варвара Петровна всплеснула руками.

— Вот странно-то! Не понимаю, как она сюда попала.

Всё-таки есть у меня сила воли. Иначе смешок задавить не получилось бы.

Я сложила бумаги аккуратной стопочкой и встала.

— Дядюшка, позвольте взять всё это к себе. А также папку с договорами и конторскую книгу. Посижу вечером, посчитаю как следует. А утром пойду в «Светопись».