Жизнь в моей голове: 31 реальная история из жизни популярных авторов - Беркхарт Джессика - Страница 49

«О, мой боже, мне так жаль, — скажут люди, выяснив это, а потом как-нибудь да спросят: «А как он умер?», а когда я отвечу на этот вопрос, у всех у них появится одно и то же выражение лица — смесь жалости и смущения да еще ужаса по поводу того, что они затронули столь болезненную тему. Наступит неловкое молчание, во время которого мы будем думать о том, как сменить тему.

Я так ненавидела это молчание.

Мое горе не было очень уж похоже на депрессию, с которой боролся брат, но оно накатывалось на меня теми же выматывающими организм волнами, с которыми я не могла справиться самостоятельно. Отметки у меня остались хорошими, но будущее больше не волновало меня. На многие месяцы я потеряла чувства вкуса и запаха. Я подолгу молчала и не ощущала в это время ничего — ни счастья, ни печали, и это было почти что хуже, чем те моменты, когда потеря брата виделась мне самой настоящей, осязаемой дырой в моей груди. У меня случались панические атаки. В некоторые дни я чувствовала себя настолько изможденной горем, что мне стоило больших усилий открыть глаза и встать с кровати. Мне хотелось спать целыми днями, потому что, когда я спала, я могла существовать в пространстве, в котором мой брат по-прежнему был жив. Иногда по ночам я не могла заснуть и думала о том, насколько проще было бы, если бы я решилась прекратить все это. Если бы только мне хватило мужества, или я бы не так сильно боялась боли, или же не хотела бы ранить людей в моей жизни, которым и без того очень больно.

В течение двух лет со дня его смерти я была совершенно, совершенно не в порядке.

В каких-то отношениях я не в порядке до сих пор, хотя прошло уже семнадцать лет, как его нет. Не знаю, кончится ли это когда-нибудь. Время лечит — оно медленно, медленно помогает, но я больше никогда не буду прежней. А когда это случилось, я ни о чем таком не разговаривала. Очень рано я поняла одну вещь: моя боль заставляет других людей чувствовать себя некомфортно, и потому старалась прятать ее. Внутри я ощущала себя крошечной лодочкой посреди бушующего от сильного, черного шторма океана, но со стороны казалось, что я обыкновенная студентка колледжа, обедающая в столовой, посещающая уроки и отпускающая шутки.

Я надела счастливое лицо.

Я бы очень хотела выдать тут какое-нибудь невероятное откровение о том, как продраться сквозь боль. Я не могу этого сделать. Не думаю, что эта трагедия меня чему-то научила и я стала мудрее. Нет никакого волшебного средства, никакого способа преодолеть трудные времена, кроме как не прекращать грести веслами дурацкой маленькой лодки. Но я скажу вот что: счастливое лицо, может, и предпочтительнее для окружающих людей, но что необходимо, так это дождаться момента, когда твои друзья спросят: «Как дела?» — и ответить им правду — что у тебя не все о'кей. И только это способно помочь.

Люди не могут оказать помощь, если им ничего не известно. Не надо надевать счастливое лицо. Покажи им свое настоящее.

И если кто-то говорит тебе, что ему больно, прислушайся к нему. Восприми его слова серьезно. Возможно, ты дашь ему фонарь, который поможет преодолеть темную, темную ночь.

Франциско Сторк

Мой двухголовый друг-монстр

Когда мне было четырнадцать лет, я в течение двух месяцев жил с тремя святыми. Чарли Сторк, мой приемный отец, умер за год до того в автомобильной катастрофе, а моя мать вернулась в Мексику, чтобы заботиться о больном деде. Отец Мартинез, наш приходский священник, взял меня к себе. В его доме была кладовая, которую можно было переоборудовать в спаленку, поставив туда полевую кровать и разобрав стол. Стул служил также и тумбочкой, и на него можно было поставить лампу со стола и читать ночью. Вокруг кровати возвышались сделанные в полный рост статуи Игнатия Лойолы, Ксавье и Мартина де Порреса. В темноте трудно было помнить, что они не живые.

Четверо священников, обитавшие в доме, вели тихое существование. Они проводили дни в различных церквях вокруг Эль-Пасо, вернувшись домой, съедали легкий ужин, час или около того смотрели телевизор, а затем расходились по своим комнатам. К восьми вечера дом, напоминавший крыло небольшой гостиницы, становился пугающе тихим. Я делал домашнее задание. Читал. Играл в собственную разновидность баскетбола с теннисным мячом и банкой из-под кофе. Я завидовал тому, что священники могли так легко мириться с одиночеством.

Несмотря на присутствие трех немых друзей, а может, благодаря ему, мне никогда не было страшно.

А может, у меня просто не было страха перед привидениями или другими сверхъестественными существами. Чего я боялся, так это одиночества, которому, как я тогда чувствовал, никогда не придет конец.

Иногда ты одинок, потому что скучаешь по кому-то. Такого рода одиночество я испытывал по отношению к приемному отцу. Я впервые увидел Чарли Сторка, когда мне было шесть лет. Вышедший на пенсию житель Америки, родившийся в Нидерландах, он, путешествуя по Мексике, познакомился с Рут Аргуэллес, матерью-одиночкой. Чарли женился на моей маме, усыновил меня и дал мне свою фамилию. Вскоре после этого он привез свою новую семью в Эль-Пасо, штат Техас. За те семь лет, что я его знал, Чарли превратился для меня из незнакомца, забравшего ребенка из дедовского дома, в отца, какого я всегда хотел иметь. Я только начал уверяться в том, что он никогда меня не покинет, как однажды вечером к нам пришел полицейский, чтобы сообщить, что Чарли погиб в автомобильной катастрофе.

Но помимо грусти, когда тебе не хватает любимого или потенциально любимого человека, одиночество может предстать также своего рода покинутостью — чувством, что ты один во всей вселенной, не подозревающей о твоем существовании. И к этому болезненному чувству добавляется отчаянная тоска по чьей-то любви. Вот эту вторую разновидность одиночества я все время испытывал там, окруженный каменными друзьями.

Я упоминаю одиночество сейчас, когда пишу о депрессии и мании, являющихся составными частями болезни, которую мы называем биполярным расстройством, потому что после долгих лет размышлений верю, что те два месяца, проведенные в иногда удушающем одиночестве, и дали первые всходы семенам моей болезни. У меня ушло много времени на то, чтобы обнаружить, что печаль и чувство одиночества, которые я тогда испытывал, являлись следствиями неисправной работы моего мозга: депрессии. Но еще больше времени заняло осознание, что наряду с печалью и одиночеством имела место и сильная, безудержная энергия, ненасытное желание любви, которая заполнила бы вакуум, образованный пустотой. Пустота и жадное стремление жить — близнецы, неразделимые братья биполярного расстройства.

Трое моих святых казались вполне добрыми, но не могли дать мне того, в чем я нуждался. Отец Мартинез или другие священники также были не в силах заполнить пустоту, владевшую мной, даже если бы я набрался мужества и рассказал им о том, что чувствовал. Когда мама вернулась из Мексики, пустота и ненасытное желание никуда не исчезли. Они сопровождали меня в старших классах и в колледже, пока в магистратуре их давление не стало настолько мощным и настолько невыносимым, что единственным способом покончить с ними оказалось самоубийство.

Термин «депрессия» приобрел новое значение в дни после импульсивного, но странным образом выверенного действия, которое, казалось, было совершено кем-то другим, а не мной. Пока я лежал в Гарвардской больнице Стиллмана, гадая где бы я сейчас был, если бы сестра моего соседа по комнате неожиданно не вернулась и не обнаружила меня, неспособного проснуться, я начал усматривать связь между попыткой самоубийства и безнадежностью, ей предшествующей. Но по какой-то причине я не понял, что отчаянное жадное стремление, которое сопутствовало депрессии, тоже сопряжено с этой безнадежностью, хотя и отличается от нее. Было такое впечатление, будто недостаток любви и слишком сильная, ничем не обоснованная надежда на что-то недостижимое были настолько крепко связаны друг с другом, что я не мог разделить их. К чему бы ни вела меня эта надежда, ясно было лишь одно, что этого нельзя отыскать, этим нельзя обладать в жизни. И не раньше, чем лет через тридцать пять до меня дошло наконец, что я имел дело с двуглавым монстром, и только сейчас, когда мне шестьдесят три, я обнаружил, что монстра можно было укротить, не совсем, но так, чтобы он позволял мне жить.