Жизнь в моей голове: 31 реальная история из жизни популярных авторов - Беркхарт Джессика - Страница 33

Спустя годы было решено, что диагноз, который подходит мне больше других — следует иметь в виду, что диагностика психических заболеваний является наукой не совсем точной, — это хроническая тревога (как социальная тревожность, так и генерализованное тревожное расстройство), а также паническое расстройство. О, и трихотилломания на гарнир. Не беспокойтесь, мы доберемся до этого.

Но тогда все только начиналось — по крайней мере, жизнь с диагнозом. Разумеется, я знала, что речь может идти о тревоге, потому что я была «чувствительной» и тревожной, казалось, всю свою жизнь, но на этот раз я имела дело с тревогой с большой буквы «Т». Такая тревога может разрушить как ваши отношения, так и вашу карьеру. Она заставляет вас сомневаться в своей нормальности и верить в то, что, может быть, вы сломаны, а починить вас невозможно. Теперь, когда я лучше разбираюсь в таких вещах, как перегрузка адреналина или ответная реакция (адапционная реакция переактивности), я напугана гораздо меньше. Хотя бы теоретически. Реальность каждого рецидива до сих пор пугает меня до чертиков.

У меня были продолжительные, частые панические атаки, которые случались по утрам — они будили меня очень рано и привязывали к постели на долгие часы, меня прошибал пот, сердце колотилось, я страдала в одиночку, пока не просыпался весь дом. Они внушали ощущение подлинного ужаса, психологического ужаса, не оставлявшего меня большую часть дня, и постепенно стихали к вечеру, так что я могла вздохнуть свободно, прежде чем лечь спать. Я пыталась и не могла заснуть до раннего утра, а затем просыпалась и все начиналось сначала.

Самым тяжелым во время таких атак оказалось то, что я совершенно ничего не могла делать — было очень трудно отвлечься от постоянного возбуждения нервной системы, которая держала меня в напряжении. В мои двадцать с лишним, когда я поняла, что не могу даже читать — а это я любила больше всего на свете, — такая невозможность совершенно разрушала меня. Казалось, строчки сбегают вниз, и меня охватывала все более сильная тревога по мере того, как я старалась ухватиться за слова, но они ускользали. И тогда моя мама предложила мне заняться пазлами, потому что они позволяли сосредоточиться на чем-то бессмысленном, но упорядоченном. Сложив один угол картинки, я чувствовала себя страшно уставшей, но это работало. Так я и жила, совершеннолетняя девица в доме родителей, и складывала пазлы, чтобы не сойти с ума.

Однажды, когда я только-только начала выздоравливать, то попыталась сама принять ванну. Это оказалось делом непростым. Мама периодически окликала меня сверху, чтобы проверить все ли у меня в порядке. Она не разрешила мне запереть дверь, и это оказалось очень кстати, потому что, когда я уже должна была выйти из ванной и одеться, она обнаружила меня на полу, свернутой клубочком, во влажном халате, таращащейся в стену. Я едва помню все это.

Она уложила меня в постель и сидела рядом, пытаясь вывести из этого — чем бы «это» ни было. Я не сомневалась, что умираю, потому что через все мое тело пробегали какие-то ужасные ощущения.

Мама сказала:

— Ты не умираешь.

— Ты уверена? — спрашивала я снова и снова.

— Уверена.

— Но почему? Как ты можешь быть уверена?

— Просто уверена и все. У тебя все будет хорошо. Тебе станет лучше. — И она гладила мои волосы, словно я была больным ребенком.

Даже теперь мне ненавистно то, что я провела маму через такое, когда мне было положено стать взрослым человеком и прокладывать свой путь в жизни. Разумеется, теперь я гораздо лучше знаю, что я ничего не могла поделать с этим. Болезнь совершенно не была — и не есть — моей виной. И тем не менее чувство вины до сих пор остается при мне. Почему психическая болезнь заставляет тех, кто ею страдает, ощущать это чувство, хотя она находится вне их контроля, и это абсолютная правда? Я постоянно ощущала себя инвалидом, хотя не было никаких явных признаков того, что я больна или у меня имеется какое-то телесное увечье, которое можно предъявить, чтобы оправдать страдание и боль, что я навлекла на себя и всех остальных, сидя в кресле-качалке, укутанная в одеяло, несмотря на теплую температуру воздуха, и пялящаяся в окошки двери, выходящей в патио, через которые был виден сад. Ожидая, когда снова выглянет солнце.

В общем-то я могу проследить мои проблемы с тревогой, обращаясь назад, к раннему детству. Я часто заставала себя за тем, что ищу ответы на сложные вопросы — пытаюсь уяснить значение болезни, которая одолевала меня столько лет. Пытаюсь добраться до ее истока, выяснить, почему я такая. Мои исследования кое-что прояснили, выявили намеки на корни проблемы, но так и не ответили на вопрос «почему?»

Вот, к примеру, первый абзац школьной характеристики меня, семилетней:

Карен очень умная девочка. Она приятный человек. Карен беспокойный ребенок, и ее нужно часто поощрять. Карен часто волнуется о каких-либо вещах до того, как они случились.

Хмм… что касается хороших сторон (эй, смотрите, будущая писательница!):

Ее сочинения многообещающи. Содержание их интересно, и пишет она без ошибок.

Хотя:

Ее стиль неоднороден; Карен должна работать над почерком, он у нее неустоявшийся.

(К сожалению, мой почерк так никогда и не устоялся. Чтобы удостовериться в этом, можете спросить моего бойфренда. Я до сих пор пишу как семилетняя девочка.)

На следующий год, теперь мне восемь:

Карен усердно работала весь год, но она должна меньше тревожиться по поводу учебы.

Легче сказать, чем сделать, мой друг. Легче сказать, чем сделать. Но обычно у этого обстоятельства была и другая, хорошая сторона:

Карен особенно нравится писать и, читая ее рассказы, получаешь истинное удовольствие.

Ура?

И так далее. В начале обучения в так называемой в Соединенном Королевстве средней школе (мне теперь одиннадцать) учительница закончила мою блистательную характеристику следующими словами:

Хотя я чувствую, что она бывает излишне беспокойной, в целом Карен кажется счастливой и организованной девочкой.

«Бывает излишне беспокойной» — это своего рода недооценка, если учесть то обстоятельство, что в самый первый день в моей новой, «более взрослой» школе, в красивой форме для подросших девочек, после того, как мама довела меня до самых ворот и дала мне свое напутствие, потому что понимала, как я нервничаю… меня тут же вырвало на туфли. Прямо на улице. Прямо на виду у всех. Это был не лучший момент моей жизни. Бедной маме пришлось отвести меня в школьный туалет и отмыть, насколько это было возможно.

Как обычно, после того, как меня стошнит, я почувствовала себя лучше, хотя сопровождавший меня до конца дня запах блевоты был ужасен, и мне было плохо и трудно попытаться завести друзей. Я беспокоилась о том, что много кто видел, как меня вырвало. Может, меня будут дразнить этим на протяжении всей моей учебы в средней школе и так и прозовут — Блевотина? (К счастью, этого не произошло.)

Дело в том, что сочетание школы и рвоты было уже хорошо известным мне. Помните то место о моей тревожности, когда мне было всего семь? В предыдущий год я так боялась своей учительницы, что мне было физически плохо каждое утро, прежде чем я отправлялась в школу. Поначалу мама, разумеется, беспокоилась по этому поводу и повела меня к доктору. Однако в конечном счете такое положение дел стало обычным: впихиваешь в себя некоторое количество хлопьев с молоком, несмотря на то, что тебя тошнит, блюешь в кухонную раковину (из которой уже вынуты тарелки готовой к происходящему мамой), затем идешь в школу, будто ничего особенного не случилось. Это было странно нормально для нас. Доктор сказал, что у меня «нервы» и «нервный животик». Не думаю, что в то время существовал специальный язык для того, чтобы говорить на нем о серьезных тревожных расстройствах, и, конечно, если бы он был, им не мог владеть такой маленький ребенок, как я.

Психические болезни имеют тенденцию охотиться не поодиночке. Особенно, судя по моему опыту, когда дело доходит до тревожных расстройств. Если у вас имеется одно из них, то вы, без вариантов, схлопочете, по крайней мере, еще одно по принципу купи-одно-и-получи-второе-бесплатно.