Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 95

В пятидесятиметровом я тоже тренировался, у Никитина была установочная по бассейну за день до старта. Но в реальной противостоянии, под нагрузкой и в волне ведущего, мой глазомер дал сбой. Я начал группировку чуть позже, чем нужно, на полметра позже.

Кувырок вышел смазанным. Ноги встали на стенку не так, как должны были, выше, ближе к воде. Толчок получился слабее. Я вышел из поворота не стрелкой под водой, как привык, а полу‑стрелкой, корпус заваленный чуть в сторону, на половине гребка.

На этом я потерял две секунды.

Котельников был впереди уже на корпус, потом на два корпуса. На отметке семьдесят метров я отставал на два корпуса.

Зрители на трибунах загудели, пензенские, болевшие за меня, и куйбышевские, болевшие за него. Гул разный, но громкий.

Я не стал рваться. Никитин предупредил, не рви, пробьешь дыхалку. Доплыл свой темп до финиша.

На табло после прихода значилось: «Дорожка три. Котельников. Одна минута, две и шесть.», «Дорожка два. Громов. Одна минута, четыре и девять.»

Разница две и три десятых секунды. По плану должно быть три. Норма, в общем. Но если бы поворот вышел чисто, разрыв был бы в районе полутора секунд. Я отдал Котельникову полсекунды на повороте.

Никитин на бортике встретил меня полотенцем.

– Поворот провалил.

– Не знаю, как так вышло.

– На один поворот в большом бассейне ты тренировался на установочной восемь раз. На восьмой делал чисто.

– На девятом сорвал, под нагрузкой.

– Под нагрузкой да. Такое бывает. Но запомни, каждый сорванный поворот в большой воде это секунды, которые не вернешь. На взрослом старте таких быть не должно. Заруби себе на носу.

Он подал мне махровое полотенце. Я обмотал плечи.

– По сумме после плавания: ты первый, Котельников второй. Запас четыре очка по таблице, не четыре по сумме, по ЕВСК. По сумме мест ты с ним вровень практически. В очках две единицы преимущества. Это ничего.

– А по плану?

– По плану должно было быть восемь единиц. Получилось всего две. У нас впереди конкур, стрельба и бег. Конкур самый непредсказуемый. Если ты там пропустишь штрафной, а он пройдет чисто мы проигрываем. Стрельба твой плюс, по плану. Бег его плюс.

Никитин потер переносицу.

– Подведу промежуточные итоги. На сегодняшний день, через два вида, у тебя минимальное преимущество. Завтра три вида. Каждый имеет вес. Спать сегодня иди в десять, без книжек, без писем. Свет в десять погаси и спи. Понял?

– Понял.

Ночевали мы в Кузнецке, в гостинице «Сура» при спорткомплексе. Типовое здание, две койки в номере, общий душ в конце коридора.

Я с Никитиным в одном номере, не с другими спортсменами. Никитин так распорядился специально, чтобы я не разговаривал с ребятами после первого дня и не накручивал себя.

Свет погасил в десять, как велено. Никитин лежал в темноте, не двигаясь. Не разговаривал.

Я заснул сразу, за день соревнований устал больше, чем обычно. Снов не было.

В шесть утра подъем. Завтрак в гостиничной столовой каша на воде, сосиски, чай, два куска хлеба. Никитин ел сосредоточенно, не глядя по сторонам. Я ел так же.

В семь переезд в манеж. Манеж в Кузнецке старый, при кавалерийской базе, оставшейся еще с конца сороковых, когда тут стоял кавполк.

Кавполк давно расформировали, манеж передали ДОСААФ под конный спорт. Бревенчатый, с земляным грунтом, темнее и тяжелее пензенского. Лошади местные, кузнецкого кавклуба, плюс две куйбышевские, привезенные Шамиловым специально под Котельникова. Об этом я узнал у конюха при разгрузке.

– Котельникову лошадь по жребию или своя?

– По регламенту первенства по жребию. – Конюх махнул рукой. – Они привезли двух своих не для Котельникова, для конкурсантов взрослого разряда. У них старший идет завтра, ему лошадь дают свою по линии куйбышевской ДЮСШ, это согласовано.

– А Котельникову?

– Котельникову по жребию, как и тебе. Сейчас будут тянуть.

Жеребьевка прошла в манеже, перед стартом. Главный судья по конкуру, женщина лет сорока пяти, в синем тренировочном костюме, с папкой, выкликала фамилии и подносила пакет с бумажками. Каждая бумажка кличка лошади и номер денника.

Я подошел, вытащил бумажку. Развернул.

«Орлик. Денник 7».

Я взглянул на конюха. Он усмехнулся в усы.

– Не тот, что в Пензе у нас под этим именем стоит. Свой, кузнецкий. Мерин, восемь лет, темно‑гнедой. Темперамент «непостоянный». Это значит, что в добром настроении пойдет, как часы, а в дурном ложится перед барьером и не идет.

Котельников вытащил свою бумажку. Посмотрел на нее. Не показал. Шамилов подошел, тоже посмотрел. Что‑то сказал тихо. Котельников кивнул.

– Кто у него? – Я спросил конюха.

– Гремучая. Кобыла четырех лет, рыжая, нервная. Молодая. Не любит, когда садятся тяжелые.

– А Котельников тяжелый.

– Семьдесят кило с экипировкой. Это для нее на грани. Если поймает с ней общий язык пройдет. Если нет будет сбрасывать перед каждым третьим препятствием.

Я кивнул и пошел к денникам.

Орлик на меня действительно посмотрел не сразу. Из трех, кто подошел к деннику в первый момент (я, конюх и сопровождающий судья) поглядел самого последнего, потом отвел голову в угол.

Темно‑гнедой, ниже Зефир на полголовы, в холке. Шкура матовая, не блестящая, настоящий рабочий конь, не выставочный. Хвост слипшийся в одном месте от помета.

Я стоял у решетки минуты три, не входя в денник. Орлик не подошел ко мне. Стоял в углу, иногда поднимая голову к кормушке.

Я зашел. Прикрыл за собой щеколду. Сделал три шага к нему, спокойно, не торопясь, голос на низком выдохе, без слов. Орлик повернулся ко мне всем корпусом, посмотрел.

Я не подал руку первым. Стоял, дышал, ждал.

Через минуту он опустил голову и сделал один шаг ко мне.

Я положил левую руку ему на шею, ниже гривы. Продавил по кругу.

В правой ладони у меня в кулаке был кусок сахара, прихваченный из столовой при завтраке, у Никитина в наставлении был отдельный пункт, сахар или морковь, заведи привычку приходить к лошади не пустым.

Я раскрыл ладонь. Орлик обнюхал, взял сахар губами, медленно.

Конюх через щеколду кивнул:

– Пошло. Седлай.

В соседнем деннике Котельников седлал Гремучую. Я слышал, как она перебирала ногами, прижимала уши, как Шамилов оттуда говорил что‑то ей через зубы, короткой, успокаивающей речью. Гремучая ему отвечала фырканьем.

Маршрут состоял из двенадцати препятствий, посложнее моего прошлогоднего заезда. Связка из трех в три темпа, тройник на повороте, оксер с шириной, ров с водой, стенка из крашеных чурок, двойная связка на выходе. Норма времени две минуты двадцать.

Я шел первым по жеребьевке, перед Котельниковым.

Орлик слушался на разминке. Шагом, рысью, легким галопом. Прошли пробный круг без барьеров. Я почувствовал в нем настроение, в этот день у него хорошее, ход легкий. Не идеальный конь, но рабочий.

Подъехал к стартовой линии. Главный судья поднял флажок.

– Готов?

Я кивнул.

– Пошел.

Орлик понес. Я повел его собранным галопом по первой кривой. Первое препятствие невысокий чухонец на крестовине. Взяли легко.

Калитка с подвесными досками, Орлик шевельнул ухом на звук качающихся досок, но пошел. Чисто.

Тройник в подъем, я выслал его коленом, перемахнул.

Поворот направо. Оксер на ширину. Я вывел его на собранный галоп за пять темпов до прыжка, дал растянуться. Взяли задними чуть зацепили жердь, но не сбили. Жердь качнулась в опорах, не упала.

Ров с водой четвертое препятствие.

Орлик на заходе увидел воду. Услышал, как блестит на свету. Затормозил.

Я почувствовал, как ход обрубается. Шенкель сильнее, корпус подал вперед. Орлик дернулся, пошел снова. На самом краю рва опять прижал уши.

Я выслал его всем корпусом.

Орлик прыгнул но прыгнул низко, без полной отдачи. Задними копытами зацепил воду в самом краю рва. Хлюпнуло.

– Касание задними копытами. Штраф четыре очка, – донеслось от судьи у рва.