Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 85

– Ну разумеется.

– Возьми с полки вон ту, голубую книжку. – Он указал на средний ряд.

Я снял голубой томик. «Очерк теории спортивной тренировки», Матвеев Л. П., издание тысяча девятьсот шестидесятого года, с печатью «Областная библиотека им. Лермонтова, закрытый фонд».

– Это твоя Библия на полгода. Прочти от корки до корки. Списанная, потерянная по карточкам, я ее так и не вернул. – Никитин чуть улыбнулся. – Я к тому же заведующий читальным залом отдела спорта, по совместительству, два дня в неделю. Списать книгу по моей же подписи имею законное право.

Я взял том. Тяжелый, в коленкоре, с потертыми углами.

– Дальше так. – Никитин снова открыл папку. – Я беру тебя в группу спортивного совершенствования при пензенской ДЮСШ. Юниоры по пятиборью. По правилам туда попадают с шестнадцати лет. Я пробью тебя через областной комитет, под выполненный КМС, такие прецеденты имеются. Ты остаешься учащимся ПТУ‑3, специальность не бросаешь, ПТУ важно для прописки и дальнейшего распределения. Ездишь ко мне на сборы и тренировки по плану. Крюков ведет тебя на месте, я веду общий план.

– Сколько раз надо ездить в Пензу?

– В первый год два раза в неделю, по средам и субботам. В среду фехтование с Львом Борисовичем, я это согласовал, и теория со мной. В субботу конкур в манеже, у меня свой круг лошадей при ДЮСШ. Плавание, стрельбу и бег будешь продолжать у Крюкова. На каникулах сборы в Пензе.

– А меня отпустят на сборы если учеба будет?

– Со справкой от облспорткомитета куда угодно отпустят. Учебные часы я тебе закрою.

Он посмотрел на меня поверх очков.

– Согласен?

– Конечно.

– Тогда вот. – Достал из ящика стола заранее подготовленный листок, отпечатанный на машинке. – Заявление от твоего имени. Перепиши от руки, подпиши, подай от Крюкова через ваш район. К концу декабря ты будешь в списке. Первое занятие у меня третьего января, в среду, в восемнадцать ноль ноль. Лев Борисович об этом знает.

Я взял заявление, прочитал. Стандартные строки, ФИО, год рождения, разряд, подпись Никитина внизу как принимающего тренера.

– Перепиши сейчас же. – Никитин закрыл папку. – Завтра отдашь Крюкову.

– Хорошо.

– И последнее.

Я поднял на него глаза.

– Громов, будем считать, что у тебя проявились экстраординарные способности.

Я не ответил.

– Так вот, – Никитин снял очки и потер переносицу. – Я тренер из областной ДЮСШ, взял тебя к себе. Сейчас я поговорил с тобой, проверил твой уровень и в итоге принял в группу. Этого достаточно. – Он снова надел очки. – Что там творится у тебя внутри бог весть. Со мной говорить про это не нужно. Меня интересует твое пятиборье, если это помогает тебе, пусть будет так. Про Матвеева, кстати, со мной поговоришь, когда прочтешь.

Я кивнул и поднялся.

– Поешь чего‑нибудь перед обратной дорогой? У меня борщ есть на кухне.

– Спасибо. У меня автобус через полтора часа.

– Тогда возьми с собой пирожка. – Он встал, ушел в коридор и вернулся с двумя пирожками в газетной обертке. – С капустой, на дорожку.

Я взял пирожки, томик Матвеева и заявление. У двери накинул пальто и шапку.

– Третьего января, восемнадцать ноль ноль, – повторил Никитин, придерживая дверь. – Не опоздывай. Я опозданий не люблю больше всего.

– Постараюсь.

Дверь закрылась за спиной. На лестничной площадке пахло теми же щами, что и при входе.

Я спустился по гранитным ступеням и вышел на улицу. Шел мелкий, сухой снег, от фонарей падали косые столбы света.

Я застегнул пальто, поправил под мышкой томик Матвеева, он был тяжелый, с твердой обложкой, не помещался в карман и пошел к автовокзалу.

В четверг утром, на следующий день после Пензы, я зашел к Крюкову в спортзал. Положил перед ним заявление, переписанное от руки на двойном тетрадном листе.

– Ну как все прошло? – спросил Крюков, забирая бумаги.

– Поговорили. Третьего января к нему.

– Хорошо. – Он сложил листы в свою папку. – Я тебя протащу через районный комитет. Что еще?

– Метрика нужна.

– Какая метрика? Ах да, по правилам. Ну да, оригинал нужен.

– Выписка из сельсовета. Никитин сказал, в личное дело по ДЮСШ.

– Когда поедешь?

– На выходных, в субботу.

Крюков посмотрел на меня поверх очков‑полумесяцев, которые надевал, когда писал.

– Оденься потеплее, не хватало еще простыть.

В субботу ходил утренний рейс, в семь сорок, такой же ПАЗ, что возил нас на спартакиаду. Я сел у окна.

В салоне кроме меня, набилось человек шесть, бабы с базара, мужик с ружьем в чехле, лезущим из вещмешка и школьница с портфелем. Печки в автобусе как таковой нет, стекло в моем ряду затянуло изнутри инеем, я отковырнул ногтем кружок и смотрел сквозь него на дорогу.

На конечной я вышел на единственной остановке у клуба. Дальше шел проселок на Громовку, наезженный санями и колесами лесовозов, по краю уже подбитый первым снегом.

Шесть километров я прошел за час, в кирзовых сапогах поверх портянок, в пальто, шапке‑ушанке с опущенными ушами и со сложенной в нагрудный карман справкой об учебе в ПТУ.

Поля по обе стороны проселка лежали под ровным белым снегом. Только колея от саней да цепочки заячьих следов поперек.

По правую руку, в перелеске, стучал дятел. Слева, у дальней балки, поднимались два дымка, летник пастуха еще топился, видно, оттепель не убрала с пастбищ останнюю скотину.

Громовка показалась из‑за подъема часов в одиннадцать. Двадцать три избы вдоль единственной улицы, так же, как и когда я уехал отсюда.

Колодец с журавлем посередине, правление колхоза из силикатного кирпича с выцветшим лозунгом «Вперед к победе коммунистического труда», за правлением сельсовет, такая же кирпичная пристройка с флагштоком.

Из печных труб шел редкий дневной дым. Возле клуба ребятня каталась на санках с накатанной горки.

Наша изба стояла на том же месте, по правую руку от дороги. Палисадник, занесенный снегом, под окнами голые ветки сирени.

Калитка знакомо скрипнула. На крыльце снега намело по щиколотку, не подметено с утра, значит, мать в правлении, не дома. Я обмел сапоги веником, что стоял у порога и поднялся внутрь.

Дверь не заперта, в деревне днем не запирают. Я толкнул и вошел в сени. На полке на стене два эмалированных подойника и решето для муки.

Из сеней в избу. Я почуял запах щей, наваристых, со свежей капустой и с лавровым листом. Мать приготовила утром, ушла в правление, чугунок остался на загнетке у печи под полотенцем, чтобы не остыл.

В избе все то же. Русская печь во всю заднюю стену, побеленная, с лежанкой и теплым кирпичом у дымохода.

Стол под клеенкой, две лавки. Над столом отрывной календарь с цифрами «25 ноября 1972, суббота» и под ним приписка карандашом материной рукой: «Зорьке отел в декабре».

Этажерка с книгами в углу, мои школьные учебники, потрепанный выпуск Шолохова, дореволюционный Брокгауз в одном томе.

На стене над лавкой две фотографии в рамках. Над фотографиями выцветший рушник, расшитый красными петухами.

Я снял пальто, шапку и повесил на гвоздь у двери, как привык. Сапоги стянул, переобулся в свои старые валенки, стоявшие на печке. Прошел к печи, заглянул в чугунок, щи в тепле, еще идет парок.

В сенях стукнула дверь. Послышались тихие шаги по половицам.

Глава 8Метрика

Мать вошла в избу, расстегивая по дороге дубленку. В платке, темно‑сером, с темно‑зеленым платьем под дубленкой.

Лицо у нее за полтора года не изменилось, те же ровные брови, прямой нос, тонкие губы, привычно сжатые в линию. Чуть резче пролегли две складки от носа к углам рта. Волос под платок почти не видно, но виски, я заметил, стали посветлей.

Остановилась, посмотрела на меня от двери. Не охнула, не бросилась, не сказала «Лешенька». Это было бы не она.

– Приехал, – сказала спокойно. – Сапоги где обмел?

– У порога.

– Под лавку поставь, чтоб не натекло. – Сняла дубленку и повесила на крючок. Сняла платок, повязала на голову домашний, ситцевый, в горошек. – Щи на загнетке. Хлеб в шкафу. Я в правлении задержалась, бухгалтерию закрывала за квартал.