Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 83

В углу манежа стоял Никитин. Уже с блокнотом. Не подходил, не подавал виду, что смотрит. Записывал.

Стрельба была после обеда, в тире базы. Малокалиберная, как обычно лежа, по таблице ЕВСК. Я знал, что для КМС по сумме стрельба критична, нужно держать планку попаданий стабильно высоко.

Разложился на мате, выставил локти, утопил приклад в плечо и захлестнул ремень. Два пробных, оба в десятку, поправка не нужна, оружие пристреляно по ноябрьской температуре заранее, еще на разминке.

Я начал стрелять быстро и четко, всаживая пули в мишень одну за одной.

– Сорок восемь, – объявил судья.

Снова тот же результат, стабильно, сорок восемь очков из пятидесяти.

Финальной дисциплиной шел бег, по гаревой дорожке на полторы тысячи метров. Двадцать четыре человека шли общим забегом.

С первого круга вперед вышли бегуны‑средневики, для которых это родной вид спорта, один армейский, долговязый, по фамилии Кравченко, и Воронов в его синей форме. Я сел на хвост группе из пяти человек, шел четвертым, держал темп и дыхание под три шага.

На втором круге Кравченко начал прибавлять. Воронов сел ему на пятки. Я не пошел за ними, работал по плану.

Для КМС мне в беге не нужно первое место, мне нужна норма по дисциплине, дальше наберу суммой. Держал свой темп, не позволяя группе оторваться больше чем на десять метров.

На последних трехстах метрах я прибавил ходу. Не финишным рывком чистого бегуна, а длинным накатом, на сложении сил, перешел в темповый ход, какой ставил себе зимой по интервальным тренировкам.

Догнал четвертого, обошел, достал третьего на самой линии. Кравченко и Воронов финишировали впереди, я пришел третьим. По времени секунд на семь хуже Воронова и на десять больше Кравченко.

В беге я был третий. В сумме все уже сложилось.

В фойе у стенда зачитывали итог. Главный судья сухой человек в пиджаке поверх свитера, с протоколом в руке. Очки по таблице ЕВСК, переведенные из секунд, попаданий, штрафных очков, побед‑поражений шли в единый зачет пятиборья.

– Третье место Воронов, «Динамо». Второе место Барышев, СКА. Первое место Громов, «Трудовые резервы», ПТУ‑3, город Сердобск. Сумма очков по таблице ЕВСК… – Он назвал число.

Около стенда стало тихо на секунду. Тренеры и судьи переглянулись. Главный продолжил:

– … Норма кандидата в мастера спорта выполнена. Запас четыре очка.

В фойе раздались хлопки. Не громкие, но плотные.

Крюков взял протокол со стенда, отнес к окну, чтобы прочесть на свету. К нему сразу подошел Никитин.

Они встали у стены, между окном и стендом, в стороне от толпы. Я сел на скамью в пяти метрах, развязывать шнурки на беговой обуви и переобуваться.

– Чисто прошел? – спросил Никитин, негромко, глядя в протокол через плечо Крюкова.

– Без единой зацепки, – также тихо ответил Крюков.

– По разрядной таблице юниоров?

Крюков кивнул.

– Какой у него возраст точно?

– Пятнадцать и три.

Никитин помолчал и поправил очки.

– И этот пацан снял Барышева пять‑три и пять‑четыре?

– Так и есть.

– Конкур на жеребьевочной, закидку отыграл на канаве. Я видел. – Никитин закрыл блокнот. – Январь отменяем. Начнем в ноябре. Этот бриллиант надо огранить

– Когда?

– На той неделе. Пусть приходит ко мне. Я специально освобожу для него время.

– Хорошо, – Крюков сложил протокол. – Какой адрес?

Никитин достал из внутреннего кармана записную книжку, оторвал листок, написал карандашом несколько строк. Передал Крюкову, тот сложил пополам и спрятал в карман.

– Особо ему ничего не рассказывай пока, – добавил Никитин. – Я сам все обьясню.

– Хорошо.

Никитин кивнул, надел кепку и пошел к выходу. У двери оглянулся коротко, в сторону скамьи, на которой я перешнуровывал кеды. Не задержал взгляд, глянул и ушел.

Крюков подошел, сел рядом на скамью. Помолчал, пока я завязывал второй шнурок. Достал из кармана сложенный листок.

– Никитин, – он протянул мне бумажку. – Вот адрес и время. Придешь к нему в ноябре. Он уже знает.

Я взял листок. Развернул на колене. Карандашом, ровным мелким почерком там было написано:

«Никитин В. С. Ул. Карла Маркса, 12, кв. 7. Звонок второй. Ноября 28, среда, в 18.00».

– На той неделе, – сказал Крюков. – Среда. С билетом помогу, закажу автобус в кассе.

Он встал, забрал у меня грамоту и кубок со стола, развернулся и пошел к двери, к остальным нашим, собравшимся к автобусу.

Я остался сидеть на скамье, держа листок в руке. На полу у ног лежала спортивная сумка, рядом стрелковая куртка, ремень которой я еще не отстегнул. В фойе под потолком гудели лампы, кто‑то у стенда переписывал протокол в блокнот, у двери два армейских в васильковом канте смеялись болтая между собой.

Я сложил листок вдвое. Убрал в нагрудный карман куртки, под клапан, застегнул на пуговицу.

В среду я отпросился у мастера производственного обучения с послеобеденных мастерских. Иван Васильевич глянул на бумажку от Крюкова с печатью, кивнул, ничего не спросил.

До автобуса на Пензу было полтора часа, я успел зайти в комнату, переодеться из спецовки в чистую рубашку и пиджак, подшить под воротник свежий подворотничок белой тряпицей. Сенькин, лежавший на койке с учебником, посмотрел через плечо.

– Куда наряжаешься?

– В Пензу. По делу.

– По спорту?

– Нет, блин по девкам собрался.

– Ну, не знаю, может лучше по девкам надо.

В автобусе я ехал три часа, в темнеющем салоне с лампочкой над водителем. За окном тянулись поля под первым снегом, перелески, огни деревень редкими цепочками.

К Пензе подъехали уже в сумерках, на автовокзал вышел в начале шестого. До улицы Карла Маркса дошел пешком за двадцать минут, спрашивая иногда дорогу у прохожих.

Дом двенадцать оказался четырехэтажным, кирпичным, дореволюционной постройки, с лепным карнизом под крышей и широкими окнами. Парадная дверь тяжелая, дубовая, с круглой латунной ручкой, давно не чищенной. Лестница широкая, с гранитными ступенями, перила литые чугунные с дубовыми поручнями.

Квартира семь находилась на втором этаже, дверь обита темным дерматином с медными гвоздиками по краю. Над дверью бумажка с номерами звонков, написанная от руки, один длинный Степановы, два коротких Никитины, три коротких Гольдберг. Я нажал на черную кнопку звонка дважды, коротко.

За дверью послышались шаги. Замок щелкнул, цепочка не накинута. Открыл сам Никитин.

В сером пиджаке, как на трибунах, но без галстука, в рубашке с расстегнутым воротом. Очки в стальной оправе. Правый рукав пиджака пустой, аккуратно подвернут и заколот булавкой у плеча, этого я раньше, на стадионах и в фойе, с его привычкой держать блокнот в левой руке не разглядел.

– Громов, – сказал он. – Явился? Ну заходи. Снимай ботинки, тапки в углу.

Коридор коммуналки длинный, темный, с потолком под четыре метра и лепниной по карнизу, потемневшей и местами обколотой. Под потолком на витом шнуре висела желтая лампочка под жестяным колпаком.

Вдоль стены велосипед без колеса, ящик с картошкой, чьи‑то лыжи в чехле. Из дальней двери на меня глянула пожилая женщина в халате, кивнула Никитину и закрыла дверь обратно.

– Соседи, – сказал Никитин коротко. – Заходи сюда.

Глава 7Никитин

Комната Никитина находилась в середине коридора, темная дверь слева, с медной ручкой. Внутри одна большая комната, метров двадцать, с высоким окном на улицу.

Окно занавешено старым тюлем, на подоконнике стопка газет «Советский спорт» с подложенными листочками‑закладками. У окна письменный стол с зеленым сукном, на нем настольная лампа с абажуром, чернильница и перо в подставке.

По одной стене книжный шкаф до потолка, набитый плотно, без зазоров. Спортивные справочники, медицинские и военные мемуары, томики поэзии вперемешку с педагогической литературой. По другой стене диван с потертой обивкой и круглый стол под зеленой плюшевой скатертью.