Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 76

На стрельбе из малокалиберной выбил сорок шесть из пятидесяти, второй результат в секции. На лыжах пока сыро хожу, накатываю.

Деньги есть, пока не нужны. За меня не беспокойся. Алексей'.

Перечитал. Сухо вышло, по‑деловому, как и хотел. Про фехтование и про конный двор писать не стал, мать про пятиборье ничего не знает, а объяснять в письме долго и незачем, только встревожится, что сын носится по областям.

Про стычку в умывальнике тем более ни слова. Лишнее.

Промокнул лист пресс‑папье с общего стола, сложил вчетверо. Конверт купил заранее в киоске «Союзпечати» у проходной, с маркой на четыре копейки и видом московской высотки.

Надписал адрес: область, район, село Громовка, Громовой Нине Петровне. Обратный адрес: училище, общежитие, комната четырнадцать.

В понедельник по дороге в мастерские опустил в синий ящик на углу, у почты.

Ответ пришел через день, в среду. Кастелянша окликнула меня в коридоре, протянула конверт, мой же обратный адрес материнской рукой переписан в графу отправителя.

Я вскрыл в комнате, у окна. Внутри один тетрадный листок, сложенный пополам. Три строки, химическим карандашом, крупным ровным почерком, каким она выводила колонки в колхозной ведомости.

'Леша. Письмо получила, все поняла. Учись и не болей, доктору показывайся если что.

Рубаху постирай сам, там прачечная есть'.

И все. Ни про то, что скучает, ни про то, что гордится, ни про стрельбу с ее сорока шестью очками. Про деньги не спросила, про спорт промолчала, будто и не читала ту часть. Зато про рубаху отдельной строкой, главным текстом.

Я уже понял эту ее манеру с детства. Скажи она «молодец», «горжусь», «береги себя», это были бы для нее чужие, книжные слова, которые она в рот не брала.

А «рубаху постирай сам, там прачечная есть», это и значило у нее все разом. Прочитала каждую строчку про стипендию, столовую и про плеврит.

Поняла что устроен, сыт, при деле, под присмотром. Отпустила от себя. Раз думает уже не о том, как я там один, а о том, чтоб ходил в чистой рубахе, значит, по ее счету, все у сына нормально.

Я сложил листок, убрал в тетрадь, между страниц с тренировочными цифрами.

В тот же вечер отыскал в торце общежития прачечную, комнатушку с двумя цинковыми корытами, стиральной доской и баком для кипячения на электроплитке. Замочил рубаху и пару белья в холодной воде с хозяйственным мылом, потер на ребристой доске воротник и манжеты, где въелась серая металлическая пыль из мастерской. Прополоскал, отжал и развесил на веревке над батареей в комнате.

К утру рубаха высохла, стала жесткая и пахнущая мылом. Я разгладил ее ладонью на столе, за неимением утюга, и надел под спецовку.

Ну а вскоре помимо переписок с матерью, мне довелось участвовать в новых соревнованиях.

Автобус подали к проходной училища без четверти пять. Темно еще по‑ночному, фонарь над воротами горел желтым, в его свете кружилась мелкая снежная крупа. Мороз держал крепко, под ногами скрипело.

«ПАЗ‑672», желтый, с круглыми фарами, стоял с работающим мотором, выхлоп валил белым облаком и не таял в стылом воздухе. Водитель прогревал движок, не глуша его. Стекла изнутри запотели и прихватились по краям ледяными узорами.

Нас ехало четверо. Я, Сенькин и двое с другого ПТУ района, с механического, незнакомые, оба постарше. Крюков пересчитал по головам у двери, кивнул и пропустил в салон.

Сиденья жесткие, дерматиновые, местами лопнувшие, с торчащей ватой, подвязанные кое‑где проволокой. На окнах ситцевые занавески на резинках. Я сел у окна, ближе к середине, где меньше трясет. Сенькин рядом, у прохода.

Крюков занял переднее место, у самой кабины, рядом с водителем. На коленях фанерная папка с тесемками, в ней заявочные протоколы, медсправки, командировочное от ДСО.

Поверх папки литровый термос в клетчатом чехле. Пенза в двухстах километрах, дорога часа на четыре с лишним по зимнику, и Крюков вез чай, чтобы напоить нас перед стартом горячим.

Тронулись. Фары выхватывали из темноты дорогу, столбы, заснеженные обочины. Город кончился быстро, пошло поле.

Светало медленно. Сперва небо над дальним лесом из черного сделалось серым, потом по краю прорезалась узкая розовая полоса, холодная, как сама заря в марте.

Полоса ширилась, розовое разливалось понизу, и наконец проступил весь простор, белый снег до горизонта, черные перелески по балкам, телеграфные столбы вдоль тракта, бегущие назад. Кое‑где на буграх снег стаяло до прошлогодней стерни, торчавшей рыжей щетиной.

Стекло у лица заиндевело. Я провел по нему пальцем, протер кружок. Палец обожгло холодом, снаружи к стеклу подступал настоящий мороз, а в кружке поплыл назад тот же пейзаж, поле, снег, перелески.

Сенькин задремал, привалившись к спинке, кепка съехала на нос, рот приоткрылся. На ухабах его потряхивало, но он не просыпался.

Двое с механического тоже клевали носами в конце салона. Разговоров не вели. Мотор гудел ровно, на одной ноте, баранка в руках водителя ходила туда‑сюда на разбитой дороге, под полом что‑то позвякивало.

Крюков сидел прямо, не дремал, смотрел на дорогу через лобовое стекло поверх плеча водителя. Папку придерживал ладонью.

Я смотрел в свой протертый кружок на стекле, пока он опять не затягивался инеем по краю. Тогда протирал заново.

В Пензу въехали к девяти. Спорткомплекс областного совета «Трудовых резервов» стоял на окраине, длинное здание из светлого кирпича, с широкими окнами, флаги ДСО над входом, обледенелые ступени, посыпанные песком.

Внутри тепло, светло и гулко. Раздевалки с деревянными скамьями и нумерованными крючками, кафель в коридорах, запах хлорки от бассейна и мастики от пола. После заводского бассейна, тесного, с потеками по крашеным стенам, тут все смотрелось иначе.

Бассейн на двадцать пять метров, шесть дорожек, размеченных пробковыми поплавками. Стартовые тумбочки настоящие, с наклоном и насечкой под ступни, не то что у нас.

Электронное табло на торцевой стене. Бортики кафельные, вода под лампами зеленовато‑голубая, без единого пятна. Судьи в белых рубашках, с красными нарукавными повязками, ходили вдоль бортика с папками, сверяли стартовые протоколы.

Участников съехалось двадцать два, из разных районов области. Я впервые видел такой уровень не на бумаге, а вживую, на разминке.

Видно сразу. У пензенских ребят другие тела.

Шире в плечах, мышца лежит ровно, видно поставленную с детства школу. На разминке у дорожки один из них прокручивал руку в плавательном гребке, высокий локоть, кисть входит в воду чисто, выкат из воображаемого поворота короткий, отработанный до автоматизма.

Не Кравцов с районного, который греб как умел. Тут настоящая база, с полноценным штатом тренеров и круглогодичными занятиями.

Я нашел глазами того, кто шел первым номером. Воронов, из пензенского ПТУ номер семь.

На год старше меня, повыше, в синей форме «Динамо», тренер у него оттуда, не из «Резервов». Двигался Воронов экономно, без суеты, разминался сосредоточенно, на чужих не глядя. Видно мастера в своем разряде.

Дисциплины шли по порядку, бег, плавание, стрельба. Полного пятиборья тут не проводили.

Фехтование и конкур область по юношам в зачет не ставила, дорожек с судьями и парка выезженных лошадей в районных ПТУ не водилось, держать такое для зимнего старта «Резервов» никто не стал бы. Оставались три вида, доступные круглый год на любой базе, те самые, в которых я и работал зимой с Крюковым.

Две трудные дисциплины, фехтование с конным, пока оставались при мне без зачета, для себя, по субботам в Пензе да на заводском дворе.

Бег первым, на полтора километра, по дорожке манежа. Дорожка резинобитумная, в четыре круга с лишним на дистанцию, по виражам подсыпана опилками.

Двадцать два человека пустили общим забегом, и на первом же повороте сбилась толкучка: локти, чужие пятки перед носом, борьба за бровку. Я не полез в эту свалку.

Пропустил рвущихся вперед, ушел на вторую дорожку, в свою скорость, и повел ровно. Дыхание под шаг, вдох на три, выдох на три, стопа ставится мягко, под себя, толчок от носка. Бок не болел, плеврит за зиму забылся совсем, легкие тянули полной грудью без рези на глубоком вдохе.