Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 75

И когда первый номер отошел, сказал уже мне, потише:

– Через субботу ездить слишком мало. Я поговорю, чтобы возили каждую неделю, а лучше еще чаще.

Тренировки шли плотно, без зазора. Утром теория и мастерские, после обеда лыжи или бассейн, через день стрельба, по субботам конный двор или автобусом в Пензу на фехтование.

Тетрадь под матрасом снова заполнялась столбцами цифр, день за днем, как летом в Громовке, только теперь без провалов и пустых клеток. Кривая ровно шла вверх.

Под вечер, после кросса, я задержался на лыжной базе дольше остальных. Сенькин и двое других сдали лыжи и ушли в общежитие на ужин. Я остался привести инвентарь в порядок.

В бараке топилась печка‑голландка, потрескивали дрова за чугунной дверцей, по стенам ходили красные отсветы. Кладовщик ушел к печке курить, оставив меня у стойки.

Я снял с лыж старую мазь. Соскоблил скребком держание с колодки, начисто, чтобы завтра положить заново под другую погоду.

Скользящую поверхность протер тряпкой от налипшего снега, осмотрел на свет лампы, нет ли задиров на просмолке. Потом разогрел над печкой кусок парафина, растер по носку и пятке, разровнял тряпкой докрасна. Деревяшка впитывала смолу и парафин, темнела и сделалась гладкой.

Поставил лыжи носками вверх в стойку, связал ремешком, чтобы не повело. Бамбуковые палки повесил на гвоздь за петли.

Ботинки набил газетой, чтобы за ночь просохли от пота и подтаявшего снега, и поставил у печки, но не вплотную, чтобы кожа не пересохла и не покоробилась.

В бараке стоял плотный смоленый дух, смешавшийся с дымком из печной дверцы. За окном уже синел ранний зимний вечер, в поселке зажглись редкие окна, на лыжне под фонарем у входа лежал нетронутый синий снег.

Я надел телогрейку, шапку и потушил лампу над стойкой. Кладовщик у печки кивнул, не выпуская папиросы изо рта.

– Завтра придешь?

– Приду. К трем.

Дверь за мной хлопнула, пружина скрипнула. Мороз сразу прихватил щеки. До общежития три квартала по укатанному снегу, успею как раз к ужину в шесть. Крюков сказал: столовую не пропускать.

Снег скрипел под валенками всю дорогу.

Вечером, в умывальной комнате на втором этаже общежития я успел поссориться с однокурсниками.

Умывальник представлял собой длинное помещение с цементным полом и рядом чугунных раковин вдоль стены, под жестяным желобом с кранами. Над раковинами мутное зеркало во всю стену, кое‑где с облезшей амальгамой.

Лампочка под потолком забранная проволочной сеткой. Вечером тут толклись перед отбоем, чистили зубы, мылись до пояса холодной водой, полоскали портянки и носки.

Я зашел после тренировки, отмыть с рук металлическую пыль. Под ногтями стояла все та же серая кайма от напильника и стружки, въевшаяся за день в мастерской. Тер руки хозяйственным мылом с песком, под ледяной водой из крана.

В умывальник ввалились трое со старшего курса. Я их знал в лицо.

Заводилой шел Хорь, второкурсник, токарь, коренастый, с приблатненной походкой и наколкой‑перстнем на пальце, синей, кустарной. За ним двое его подпевал, помельче ростом и авторитетом. От них несло табаком и машинным маслом, в зубах у Хоря потухшая папироса.

– О, деревня моется, – сказал Хорь, останавливаясь у соседней раковины. – Громов, говорят, ты у нас спортсмен. По заграницам собрался?

Двое за его спиной хохотнули. По училищу уже разошлось, что новенький бегает, плавает и ездит куда‑то на автобусе по выходным. В рабочей среде ПТУ это смотрелось чудачеством, поводом для подначки.

Я не ответил. Домыл руки, потянулся к своему полотенцу, висевшему на крючке.

Хорь снял полотенце с крючка раньше меня. Не торопясь, двумя пальцами, как берут чужое те, кто привык, что им за это ничего не будет.

– Это чье? – Он покачал полотенцем. – Не подписано. Значит, общее.

Старая школьная механика, знакомая в любой эпохе. Сначала проверка на слабину по мелочи, потом, если стерпишь, отберут вещь покрупнее, а после будешь бегать за папиросами для всей комнаты.

Я это видел в прошлой жизни в интернате, насквозь, и знал, уступишь раз, пропал на все три года.

Драться с ним мне нельзя. Я тощий, легче на полтора пуда, а сломанная на ровном месте рука или выбитый зуб перечеркнут весь сезон.

Силой тут не возьмешь. Только спокойствием, какого они не ждут от пятнадцатилетнего деревенского пацана.

Я вытер мокрые руки о штаны. Повернулся к Хорю всем корпусом, не отступая, и посмотрел ему в глаза.

Ровно, без вызова и без испуга, как смотрит взрослый мужик, которому это все уже неинтересно.

– Полотенце отдай, – сказал я тихо. – И иди мойся.

Голос вышел спокойный, без дрожи. Не угроза и не просьба.

Тон человека, который не собирается уговаривать. Хорь такого от меня не ждал, на секунду он растерялся. Подначка строится на чужом страхе, а страха он не увидел.

– А то что? – Он шагнул ближе, полотенцем хлестнул меня по плечу, легонько, пробуя на прочность.

В умывальник в этот момент вошел еще Сенькин Валера, мой сосед по комнате, с зубной щеткой и кружкой. Остановился в дверях, оценил расклад.

Сенькин в училище тоже второй год, бегал за ПТУ на область, его тут знали и уважали.

– Хорь, – сказал Сенькин ровно, не повышая голоса. – Положь полотенце. Это наш, из четырнадцатой. Крюковский. Тронешь, Крюков тебя со стадиона погонит, и из «Резервов» вылетишь. Оно тебе надо за тряпку?

Расчет простой и понятный всем в комнате. Крюков в ПТУ величина, у него в руках освобождение от занятий, поездки, стипендия по линии ДСО и путевки на сборы. Связываться с его людьми из‑за полотенца себе дороже. Хорь это быстро сообразил.

Он постоял секунду, для вида. Потом бросил полотенце на край раковины, не мне в руки, а так, чтобы я сам поднял.

– Да забери ты свою тряпку, – буркнул он. – Спортсмен. – Сплюнул в раковину, мотнул головой своим, и они вышли. В коридоре кто‑то из них что‑то сказал в насмешку, нарочито громко, и все трое заржали.

Я поднял полотенце с раковины. Отряхнул и повесил обратно на крючок.

– Спасибо, – сказал я Сенькину.

– Не за что. – Он открыл кран, набрал воды в кружку. – Только зря ты с ним в гляделки играл. Хорь злопамятный. Тронуть не тронет, Крюкова боится. А пакость мелкую сделает. Башмаки на тренировку спрячет или мазь лыжную перепутает. Имей в виду.

Он сунул щетку в кружку и отвернулся к зеркалу.

Я кивнул его отражению. С этого вечера лыжную мазь и стрелковые принадлежности я стал держать не в общей тумбочке, а уносил с собой и сдавал кладовщику на базе под запись. Береженого бог бережет.

Глава 3Областной старт

Письмо я сел писать в воскресенье вечером, в комнате, когда соседи ушли в клуб на кино.

Достал из тумбочки тетрадь, вырвал двойной лист в линейку. Карандаша для письма мало, взял у Сенькина чернильную ручку, флакон фиолетовых чернил стоял на общем столе под окном. Подвинул табурет, разложил лист и обмакнул перо.

Писал, как привык писать все, списком, по делу. Без «здравствуй, дорогая мама» на полстраницы, без того, как скучаю и как тут без тебя. Тем более что она не совсем мне родная.

Мать таких слов не любила, читала их как пустую трату бумаги. Колхозный бухгалтер, она и письмо мерила тем же аршином, что ведомость, есть цифры, есть и содержание.

'Мама. Как я уже писал, я доехал и устроился в ПТУ. Уже успешно обучаюсь в группе слесарей‑инструментальщиков, первый курс. Все хорошо, учеба нормально, по черчению и технологии иду хорошо.

Живу в общежитии при училище, комната на четверых, ребята спокойные. Койка, тумбочка, шкаф, тепло, рядом котельная.

Стипендия восемнадцать рублей в месяц, плюс на производственной практике приплата будет. Кормят в столовой три раза, по талонам, за счет училища. Утром каша, в обед первое и второе, вечером тоже горячее. Сыт.

Записался в спортивную секцию при ПТУ, по линии «Трудовых резервов». Тренер Крюков. Легкая атлетика, лыжи, стрельба. Плеврит прошел совсем, температура нормальная, кашля нет, бок не болит.