Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 60

Кравцов оторвался еще на пять метров. Он начал ускорение заранее, грамотно, на дальней прямой четвертого круга.

Я видел, как он удлинил шаг, пошел выше частотой, развернул корпус чуть больше вперед. Рассматривал его сзади, на расстоянии, техника хорошая, чувствуется советская школа.

Не идеальная, конечно, руки у Кравцова работали чуть напряженнее, чем нужно, плечи поднимались на финишных усилиях. Но для шестнадцатилетнего паренька районный уровень выше среднего.

Двадцать пять метров разрыва до оставшихся четверых соперников. Тридцать.

Я пока не реагировал.

На повороте на финишную прямую, последние двести метров, я начал свое ускорение. Не на накат за лидерами, а на удержание шестого и захват пятого места.

Я знал, кто впереди меня сейчас, один из колышлеевских, Никонов, в синей майке с большой цифрой «8» на спине. Он шел чуть впереди, метров на пять, и я видел, что у него уже просел темп. Корпус начал клониться вперед сильнее, шаг укоротился слишком резко.

Я добавил скорости. Подключил руки, не сильнее, а четче, амплитуднее, локоть выше.

Стопа пошла чуть резче, с меньшим временем контакта. Дыхание раскрылось до два-два, я рискнул, потому что финиш это место, где плеврит можно один раз подразнить до того как он ответит серьезно, главное добежать до финиша.

Через пятьдесят метров я добрался до плеча Никонова. Еще двадцать метров и я поравнялся с ним. Через десять и вырвался вперед на полметра. Никонов цеплялся за меня еще двадцать метров, потом отстал.

Я взял пятое место.

Сзади ускорился Ткачев. Я слышал его дыхание у себя за правым плечом, шипящее и частое.

Он не пробивался вперед, просто шел на привязи, ждал моей ошибки. Я не дал ему шанса. Шаг ровный, дыхание стабильное, наклон корпуса тот же.

Последние пятьдесят метров финишная прямая, на той же дорожке, где стартовали. Кравцов впереди в двадцати пяти метрах, уже отрабатывал последний накат, плечи задраны, видно, ушел в кислородный долг по полной.

За ним еще один бековский, нашел резерв. Третьим шел кто-то из колышлеевских, кого я не запомнил по разминке, рывком отыграл это место у первого ПТУ-3 на последнем повороте. Четвертым этот самый ПТУ-3, в форменной куртке. Я пятый.

Сзади Ткачев попытался сделать последний рывок на финишной черте, рванул из-за плеча, по третьей дорожке. Я почувствовал его тень слева.

Не оглянулся и не стал дергаться, рывок на финишной черте редко получается у того, кто ждал на привязи всю дистанцию. Молочная кислота в мышцах не дает резкого ускорения.

Ткачев пробежал у моего плеча, но не смог пробить. Я пересек белую известковую линию финиша на полметра впереди него.

Не стал останавливаться сразу. Это правило, которое я повторял себе как мантру, потому что сердце шестнадцатилетнего подростка это не сердце тренированного спортсмена. Резкая остановка после двух километров на пределе вызывает тот самый ортостатический коллапс, при котором подростки падает в обморок прямо у финишной черты.

Я перешел на трусцу, потом на быстрый шаг, на медленный и еще больше сбавил темп. Двадцать метров, тридцать и сорок.

Дыхание раскрыл до глубокого, бок тут же отозвался резкой болью, на пятерку, я ушел обратно на частое дыхание, зажал бок ладонью, и боль осела до минимума.

У дальней бровки я остановился. Уперся руками в колени, наклонился вперед, голову опустил. Считать пульс на запястье в таком состоянии нельзя, пальцы дрожат, не нащупаешь.

Я считал на сонной артерии, под нижней челюстью справа, двумя пальцами. За пятнадцать секунд насчитал сорок четыре удара.

Сто семьдесят шесть в минуту. Высоковато, но не катастрофично.

Через тридцать секунд после финиша пульс упал до ста шестидесяти. Через сорок пять до ста сорока восьми.

Восстановление пошло, но медленнее, чем летом. Летом, при том же темпе, у меня за сорок пять секунд пульс уходил на сто двадцать пять — сто тридцать.

Ну что поделать, плеврит, две недели простоя, недосып и нервы. Все понятно.

Я выпрямился. Сглотнул вязкую слюну. Во рту стояла металлическая горечь, от молочки в крови, проникшей через слюнные железы. Знакомый вкус, как и боль в боку, родной, узнаваемый, прилипший.

Кравцов финишировал, по моим прикидкам, за шесть минут пятьдесят восемь секунд. На двадцать секунд раньше.

Он стоял теперь у финишной черты, в окружении своих подпевал, Сашки и подбежавшего Толика, что-то говорил, отдышавшись. Лидия Михайловна записывала результаты в протокол, сверяясь с напарницей, стоявшей со счетчиком кругов.

Главный судья Кошкин зафиксировал последний финиш, это прибежал тот самый, который курил у стены. Пришел двенадцатым, едва переставляя ноги.

Я заметил Ефимова.

Он стоял у стены раздевалки, чуть в стороне от судейской, в плаще-болонье, с папкой в руках. Серый плащ, фуражка не на голове, а на сгибе локтя.

Очки в роговой оправе, посаженные на середину носа, как тогда, в спорткомитете. Я не заметил его до старта, наверное, он подошел во время бега, когда мы мотали наши круги.

И сейчас он стоял и смотрел на меня. Не на Кравцова, финишную черту или протокол в руках Лидии Михайловны. Только на меня.

Посмотрел еще мгновение, потом отвел взгляд, открыл папку, что-то отметил карандашом на верхнем листе. Видимо, протоколировал ход соревнований, явку и общий отчет.

Обычная инспекторская работа, прибыл на районные соревнования, отметил кто участвует, посмотрит кто как выступает, в конце выпьет чаю в судейской и уедет. Ничего личного.

Никаких претензий ко мне. Я для него одна из двенадцати фамилий, по которым он сейчас сверяет регистрацию.

Я выпрямился окончательно. Сделал короткий неглубокий вдох, и медленно пошел в сторону раздевалки.

Кравцов в это время отделился от своих, прошел мимо меня, не к раздевалке, а к фанерному щиту, посмотреть, как Лидия Михайловна записала результаты. Поравнявшись со мной, он сбавил шаг, повернул голову, на секунду остановился у моего плеча.

Лицо у него было свежее, как у человека, который не очень-то и напрягался, небольшое покраснение на скулах, легкая испарина на лбу, но дыхание уже почти ровное, не придушенное.

— Пятый, значит. Молодец. — Он чуть улыбнулся, ровно, не зло, а лениво, как и на разминке. — Ты, я смотрю, упорно бегаешь. Это хорошо. У нас тоже один такой был в группе, два года как упертый ходил на тренировки, через раз. Зубов его в позапрошлом году отчислил. Тоже из деревни был. Тебя как звать-то, по фамилии?

— Громов.

— Громов. Ага. Запомнил. — Он покивал, как бы занося меня в свой внутренний реестр. — Ты, Громов, в плавании-то как? Колхозникам же есть где плавать? В реке, что ли? — Он не стал ждать ответа. Хлопнул меня по плечу, несильно, по-приятельски, как старший товарищ хлопает младшего, и пошел дальше.

Я остался у входа в раздевалку. Громкоговоритель объявил:

— Вниманию участников. Через двадцать минут вторая дисциплина, подтягивания на турниках за раздевалкой. Прошу подойти на регистрацию явки к секретарю.

Я посмотрел на часы. Семь восемьнадцать утра.

У стены раздевалки висел кран с водой, чугунный, ржавоватый, с зеленым подтеком извести у носика. Я подошел и открыл вентиль.

Пошла холодная, ледяная вода, сначала дала легкую ржавую нить первых секунд, потом очистилась. Я подставил ладони, набрал горсть, ополоснул лицо и шею.

Пить не стал, на пустой желудок с молочкой в крови холодная вода даст спазм, который остановит дальнейшую работу организма. Только смыл соль с висков и с подбородка.

Ефимов с папкой стоял у судейской, разговаривал с Лидией Михайловной. Что-то спрашивал, она отвечала, водя пальцем по протоколу. Он кивал, отмечая карандашом.

Зубов с блокнотом стоял на старом месте, у стены. Только теперь блокнот раскрыт на новой странице. Я видел издалека, на ней появилось несколько строчек.

Глава 27

Подтягивания

Посовещавшись, судьи решили провести подтягивания в помещении. В школе неподалеку, стоявшей через улицу от стадиона.