Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 56

— Понятно.

— Свободен. Разминаться можешь там, на травке у дальней трибуны. На дорожку до старта не выходить. Главный судья Кошкин Игорь Андреевич, в красной повязке, к нему все вопросы. Я секретарь, Лидия Михайловна. Если что, стучи.

Она уже смотрела в протокол, водя ручкой по следующей фамилии. Я собрал папку, забрал свидетельство, аккуратно сложил все обратно. Номер «9» зажал между пальцами, ткань холодная, плотная, шероховатая на ощупь, на сгибе видно, как прострочен край.

Вышел из судейской. У стены, чуть поодаль от двери, прямо у угла барака, стоял мужик.

Я его сразу заметил. Высокий, под метр восемьдесят, плотный, не толстый, а плотный, как боксер в среднем весе, с разворотом в плечах.

На вид лет тридцать пять, может, чуть больше. В темно-синем тренировочном костюме, с белыми лампасами по бокам брюк и куртки, с молнией спереди до воротника, поверх расстегнутая серая нейлоновая ветровка.

Стрижка короткая, под полубокс, виски выбриты до синевы, волосы темные с проседью на висках. Скулы выраженные, под скулами тени, как бывает у людей, мало спящих и много работающих.

Нос с горбинкой, чуть свернут вправо, старая травма, видимо, в спорте или армии. Глаза светлые, серые, цепкие.

На запястье часы «Полет» с черным циферблатом и металлическим браслетом. В руках блокнот, плотный, в коленкоровой обложке, и шариковая ручка.

Он стоял, прислонившись плечом к стене и смотрел на разминающихся. Не на сердобских, своих, на всех вообще. Скользил взглядом по площадке, как тренер на просмотре, оценивая походку, плечи, постановку ног. Потом записывал что-то в блокнот, коротко, одним словом или несколькими. Потом снова смотрел.

Сердобские его не звали и к нему не подходили. Он сам ни к кому не подходил. Двое мальчишек из ДЮСШ, проходя мимо, кивнули, он кивнул в ответ, коротко, не отрываясь от блокнота. Это, видимо, и был Зубов.

Я его никогда живьем не видел, только слышал имя летом, у Степаныча, который что-то говорил типа «есть в Сердобске мужик, тренер, бывший армейский, желчный, говорят, но дело знает». А я его помнил по другому, по общему плану, который сам же выстроил летом.

Зубов, руководит тренировочной группой при ДЮСШ, готовит легкоатлетов и стрелков, на районные смотрит сам, подбирает. К нему я и шел, в конечном счете, через все эти бумаги, через спорткомитет и ПТУ, и через соревнования.

Правда сегодня он просто наблюдатель, ему все равно, что я существую. Сегодня надо просто пробежать, подтянуться, кинуть, проплыть и отстреляться на отлично. Так, чтобы он удивился и записал в блокнот не минус, а плюсик.

Я прошел мимо него, не глядя в его сторону. Он на меня тоже не смотрел, продолжал смотреть на парня в красной шапочке, который тянул носки на углу разминочной зоны, и что-то черкнул в блокноте.

У стены раздевалки висел деревянный гвоздь, на нем кусок стекла от разбитой витрины, повешенный кем-то вместо зеркала. Я подошел, приколол номер на майку, две булавки сверху по углам, через ткань кофты пока, чтобы не помять.

Расправил угол. Девятка стояла ровно, по центру груди.

На дальней трибуне, у самого края, сидела одна старуха в платке, с вязанием на коленях, кто-то из родственников участника, видимо, болельщица. Стучала спицами, не глядя на поле.

Над стадионом висело серое небо, без единого солнечного пятна, ровное, как простыня. По траве у бровки лежал иней, не толстый слой, а тонкая белая корка, которая вот-вот растает, но пока держалась, схваченная утренним холодом.

Я посмотрел на большие, круглые часы у входа в раздевалку, в железной оправе, с белым циферблатом и черными стрелками. Без двадцати семь. До старта по бегу целых пятьдесят минут.

Развязал шнурки на кедах, перешнуровал заново, крест-накрест, плотнее у голеностопа, свободнее у пальцев. Снял кофту, повесил на гвоздь у стены раздевалки, рядом с тем стеклянным «зеркалом». Остался в трико и майке, с номером девять на груди.

Холод ударил сразу. Кожа на руках пошла мурашками, плечи свело коротким спазмом.

Я выдохнул через ноздри, сделал три коротких неглубоких вдоха, потом длинный медленный, бок отозвался болью на четверку, я отступил обратно к тройке. Терпимо.

Над громкоговорителем что-то щелкнуло, динамик зашипел, потом мужской, прокуренный голос, с хрипотцой, объявил:

— Внимание участников. До регистрации осталось пятнадцать минут. Кто еще не зарегистрирован, пройти в судейскую. Повторяю, пятнадцать минут до конца регистрации.

На траве у дальней трибуны двое сердобских из ДЮСШ уже делали выпады. Парень в красной шапочке тянулся, опираясь рукой о столб. Из ПТУ один раздавил окурок каблуком, второй поправлял шнурки.

Я пошел на разминочную зону. Иней под кедами хрустнул в первый раз, тихо, сухо, как промокшая газета.

У дальней трибуны иней лежал тонкой белой коркой, настоящий, не воображаемый, как вчера на диване. Воздух стоял холодный, без ветра, с запахом мокрой травы и далекого заводского дыма от трубы маслозавода, низко тянущегося через парк седоватым столбом.

Я начал с шеи. Наклоны вперед, назад, повороты в стороны, медленно, на счет восемь, без рывков.

Шейные позвонки слегка захрустели, как у любого подростка, не привыкшего к утренней разминке без душа и горячего завтрака. Дальше плечи, круговые движения, пять вперед, пять назад, потом перекрестные махи.

Ребра при широком махе тянули справа, я сократил амплитуду на четверть. Бок отозвался на тройку, как и весь день, ровно, без всплесков.

Дальше поясница. Наклоны вперед с прямыми ногами, пальцы достали до середины голени. Не до пола, за лето в этом теле я расшевелил только верх связок, низ остался деревянным, требовал недель растяжки.

Таз, круговые движения, по пять в каждую сторону. Для ног выпады назад, поочередно, пятка на земле, передняя в полусогнутом, сорок секунд каждое.

Потом голеностоп. Подъем на носки, вниз и так тридцать раз.

Круговые вращения стопой, двадцать в каждую сторону и разогрев колен, неглубокие приседания, на четверть, двадцать раз. Колени слабые, в этом теле они будут проблемой еще долго, их надо беречь.

Стандартная схема. Двенадцать минут от первого движения до последнего, я знал ее наизусть, в прошлый жизни Сазонов отщелкивал секундомером на каждом блоке. На стадионе у меня секундомера не было, поэтому я считал по дыханию.

Закончил суставную, перешел на трусцу. По траве, не по дорожке, на дорожку до старта выходить нельзя, как велела секретарша.

Обежал поле по периметру, медленно, в полтемпа, короткими цокающими шажками, на сто двадцать ударов, не выше. Бок при каждом приземлении правой ноги коротко отзывался.

Не острой болью, не той, что выбивает из ритма, а той, что сидит и напоминает, я тут, я никуда не делась, не забывай про меня. Я так и делал.

Один круг, затем второй. Дыхание короткое, через нос, на четыре шага.

Ноги пошли мягче, мышцы прогрелись изнутри, кровь пошла к икрам, к стопам. Пот выступил на висках, не сильно, едва заметным блеском.

На дальней дуге, проходя мимо северной трибуны, я их и увидел.

Сердобские. Трое, в одинаковых хэбэшных куртках с белой надписью «ДЮСШ» на груди крупные печатные буквы, нашитые ровно, профессионально, по заводскому шаблону. Под куртками синие трико с лампасами, кеды у двоих новые, белые с тремя полосами «адидасовкого» типа, у третьего простые «два мяча», как у меня, но без потертостей.

Они расположились на ровном пятачке травы у бровки, метрах в десяти от меня. Я сбросил темп до полу-трусцы, прошел мимо, не поворачивая головы. Краем глаза рассмотрел их.

Двое обычные ребята. Один длинноногий, худой, с острым кадыком, лет шестнадцати, он делал выпады с пружинкой. Второй пониже, крепкий, конопатый, тянул бицепс бедра, подняв пятку на лавку. Рабочие лошадки, школа, тренировки три раза в неделю, областной уровень это край для них.

А третий стоял отдельно. В стороне от первых двух, спиной к ним, и тянул икроножные у столба громкоговорителя.