Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 47

Утро, проселок. Бег трусцой, медленный темп, тише чем когда-либо за все лето.

Скорость семь минут на километр, пешеход идет быстрее. Зато без кашля, боли и кислородного долга.

Дыхание короткое, верхнегрудное, два-два, как я уже насобачился при плеврите. Два километра туда, два обратно, четыре вместо шести.

Утяжелители на крыльце, давно высохшие, забытые. Никаких мешков с песком, лишних усилий или бесшабашного ероизма.

Трусца, как у пенсионера в парке, только этот пенсионер пятнадцатилетний пацан, и вместо парка пензенское поле с обмолоченной стерней и грачами на пашне.

Подтягивания только три, как и договорились. Три чистых и медленных, с контролем дыхания на каждом подъеме.

Мелкий вдох на верхней точке, выдох на спуске, не напрягая диафрагму и не провоцируя плевру. Мышцы хорошо помнят, хват крепкий, широчайшие работают.

Три подтягивания вполне достаточно, чтобы не растерять нейромышечную связь. Восемь уже сделаю в субботу, если тело позволит.

Метание конечно же без гранаты и даже без броска. Только разминка плечевого пояса, махи руками, вращение и растяжка.

Бросковое движение вхолостую, без снаряда, на треть амплитуды, чтобы не провоцировать межреберные мышцы. Можно было спросить гранату у Палыча, чтобы потренироваться, но с проклятым плевритом я все равно бы не успел, она бы лежала в сарае, завернутая в тряпку.

Плавание вообще никак. Хопер остыл окончательно, температура десять градусов, а ближайший бассейн в Сердобске, сорок километров.

Зато можно заняться идеомоторикой. Лежа на кровати, вытянув руки, закрыв глаза, я проплывал пятьдесят метров мысленно в голове.

Гребок еще один, вдох потом другой. Правая рука делает вход перед плечом, теперь захват и протяжка.

Левая работает зеркально. Ротация корпуса. Выдох в воду.

Мозг не отличает воображаемое движение от реального, моторная кора активируется одинаково, нейронные цепи укрепляются, а мышечная память обновляется. Двадцать минут идеомоторной тренировки эквивалентны десяти минутам реальной работы. Не замена, но страховка.

А вот со стрельбой гораздо лучше. Мне удалось тренироваться каждый день.

Митрич разрешил приходить ежедневно, узнав про соревнования, проворчал, «раз такое дело». Пять патронов в день немного конечно, экономно, но достаточно для поддержания уровня. Рубль улетел за неделю на пачку «Олимпа», пятьдесят штук, с запасом.

Я приходил к Митричу во двор в шесть утра еще затемно. Мишень висела на щите у забора, белое пятно в сером рассветном свете.

Мелкашка лежала на столе, вычищенная и смазанная. Найда смирно сидела на цепи у будки, привыкла к выстрелам, не лаяла, только вела ухом.

Я ложился на мешковину, упирал локти в холодную землю и приставлял приклад к плечу. И вот тут сразу чувствовал разницу.

Летом руки у меня были ровные, хват стабильный, мушка стояла как влитая. Сейчас меня охватывала дрожь.

Мелкая, противная, в пальцах и в предплечье, остаточная от температуры и недельной слабости, которые не хотели отпускать. Мушка плавала в прорези целика, описывая восьмерки

Маленькие, но достаточные, чтобы пуля ушла на сантиметр. А ведь сантиметр на двадцати пяти метрах это одно кольцо на мишени, целое проигранное очко, разница между вторым и третьим местом.

Первый выстрел в семерку. Справа, на два сантиметра от центра. Руку повело на выдохе.

— Торопишься, — сказал Митрич.

Он стоял рядом, в галифе и ватнике, с незажженной самокруткой за ухом. Смотрел не на мишень, а на мои руки. На дрожь в пальцах, побелевшие костяшки и подрагивающий ствол.

— Дрожит значит, мышца устала до выстрела. Не держи ружье долго. Приложился, поймал и бей. Не успел за три секунды, тогда опусти, отдохни, начни сначала. Лучше пять раз прицелиться и один раз выстрелить, чем один раз прицелиться и промахнуться.

Второй выстрел. Приложился к стволу, мушка появилась в прорези, навел на центр мишени. Дрожь есть, мушка плавает.

Одна секунда, две, мушка прошла через центр, на долю мгновения замерла, я надавил на спуск. Выстрел. Вот теперь девятка.

— Уже лучше, — сказал Митрич. — Но ты ждешь, когда рука успокоится. Она не успокоится. Не с твоей температурой. Стреляй в промежуток.

— В какой промежуток?

Митрич посмотрел на меня. Прищурился привычно, как всегда. Потом сказал:

— Между ударами сердца.

Он замолчал. Я ждал объяснения.

Но Митрич не объяснял, он вообще редко объяснял, предпочитал показывать, а когда показать было нельзя, ронял странную фразу и уходил, оставляя разбираться самостоятельно. Но тут добавил, нехотя, как будто делал одолжение:

— Сердце бьется, а тело дергается. Совсем махонько, но дергается. Между ударами пауза. Сотая доли секунды, когда все замирает. Кровь в сосуде останавливается, палец не дрожит, ствол не гуляет. Поймаешь паузу тогда попадешь. Не поймаешь, будешь мазать, хоть час целься. Я же тебе говорил вроде

Я лежал на мешковине и слушал. Сердце стучало, ровно, ритмично, я чувствовал его в висках, в шее, в кончиках пальцев.

Надо поймать паузу между ударами. Не секунда или полсекунды, а миг, зазор, щель в ритме, через которую можно протиснуть выстрел, как нитку через игольное ушко.

Третий выстрел. Вдох, выдох и респираторная пауза.

Мушка в центре, чуть дрожит. Удар сердца, мушка дернулась вправо. Пауза. Мушка в центре, замерла на одну сотую секунды. Я надавил на спуск.

Грохнул выстрел. Я попал в десятку.

— Вот так, — сказал Митрич. Зажег наконец самокрутку, затянулся и выдохнул дым. — Ну-ка, еще два.

В четвертый раз я попал в девятку. А пятую пулю загнал в десятку.

Наконец-то поймал. Не каждый раз, не стабильно, но поймал, ту самую микроскопическую паузу между ударами, в которую тело замирает и пуля идет туда, куда направлена мушка, а не туда, куда ее уводит дрожь больного тела.

Митрич снял мишень и осмотрел ее. Пять пробоин, две десятки, две девятки и семерка. Сорок пять из пятидесяти. С дрожью, с температурой и с плевритом. Лучше, чем на аттестации у Палыча.

— На соревнованиях будет хуже, — сказал Митрич, складывая мишень. — Люди вокруг, шум и ветер. И стрелять придется не лежа, а стоя, если по правилам ГТО.

Да, точно. Я знал, что буду стрелять стоя, с упора, с расстояния двадцать пять метров.

Не лежа, как тренировались. Стоя дрожь усиливается, тело качается, опора на ноги, а они после бега будут ватные. Совершенно другая биомеханика. Совсем другая задача.

— Потренируемся стоя? — спросил я.

Митрич докурил самокрутку, затушил о подошву и бросил в жестяную банку.

— Патроны остались?

— Десять.

— Пять сегодня стоя. А остальные на завтра. В пятницу только пустые руки, без оружия и стрельбы. Перед стартом не стрелять. Руки должны соскучиться.

Интересная поговорка. Не тренерский совет, а охотничий.

Перед охотой не стрелять, не брать ружье, не чистить, вообще не прикасаться к нему.

Дать рукам отдохнуть и тогда, в момент выстрела, они сделают все сами, без помех, без памяти о вчерашних ошибках, чисто, как в первый раз.

Я встал. Взял мелкашку. Теперь позиция стоя, левый бок к мишени, ноги на ширине плеч, корпус чуть развернут.

Приклад в плечо, левая рука под цевье, правая на шейке. Стоя все иначе, тело непроизвольно шатается, амплитуда втрое больше, чем лежа, мушка ходит по мишени, как маятник.

Дрожь в руках заметнее, ствол гуляет, и ловить паузу между ударами сердца словно пытаться поймать рыбу голыми руками в мутной воде.

Пять выстрелов. Только два раза я попал в девятку, остальные выстрелы хуже. Хорошо хоть в мишень. Заработал сорок одно очко. Хуже, чем лежа, но для первого раза стоя вполне терпимо.

Митрич посмотрел на мишень, потом на меня и опять на мишень.

— Сойдет, — сказал он. И помолчав, добавил — На соревнованиях не думай. Положись на ритм и стреляй. Голова на стрельбище враг. А вот твои руки друзья.

Я вычистил мелкашку, смазал и повесил на крюки. Митрич проводил до калитки, как всегда, молча, держа руки в карманах, самокрутка за ухом. Найда ткнулась мне в колено мокрым носом.