Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 40

Все готово. Я стоял на крыльце, дышал туманом и ждал когда все начнется.

Без пяти семь послышался шум. Не тракторный двигатель и не мотоциклетный, а автомобильный, легкий, с характерным подвыванием на низких оборотах. Из тумана, по грунтовке от Сердобска, выплыли два желтых пятна фар, потом силуэт.

Приземистый, округлый, с покатым капотом и выступающими крыльями. «Москвич-408», бежевый, с хромированной решеткой радиатора и круглыми фарами, забрызганный грязью по крылья. Машина старая, потертая, с вмятиной на правом крыле и трещиной на лобовом стекле, заклеенной по-шоферски, полоской изоленты, но ехала ровно, уверенно, двигатель работал чисто.

«Москвич» остановился у правления. Двигатель заглох, фары погасли. Дверь открылась, и из машины вышел Палыч.

Он выглядел иначе, чем у забора на Садовой. Не в ватнике и калошах, в сером костюме, в белой рубашке, застегнутой на все пуговицы, в черных ботинках, начищенных, несмотря на грязь.

На лацкане пиджака маленький, эмалевый, красно-синий значок: «Судья по спорту СССР». Волосы причесаны, седой ежик уложен аккуратно.

Спина прямая, плечи развернуты. Человек приехал не чинить забор и не копать огород. Он приехал работать.

Обошел машину и открыл багажник. Достал коричневый портфель, из кожзаменителя, с двумя замками, потертый на углах, и положил на капот «Москвича».

Щелкнул замками, раскрыл. Внутри стопка белых, типографских бланков, в линейку, с шапкой: «Протокол контрольных испытаний по нормативам комплекса ГТО». Рядом красная судейская книжка, с золотым тиснением: «Союз спортивных обществ и организаций СССР. Судейская коллегия».

Фамилия, имя, отчество, фотография, категория вторая, дата присвоения тысяча девятьсот шестьдесят третий год. Печать круглая, фиолетовая, с гербом.

И секундомер. Механический, на цепочке, хромированный, с белым циферблатом и двумя кнопками, старт и стоп.

Секундомер Палыч достал последним, положил отдельно, на чистую тряпку, расстеленную на капоте. Как хирург раскладывает инструменты.

— Доброе утро, Алексей, — сказал он и протянул руку.

Я пожал его крепкую, сухую ладонь, ощутив короткое рукопожатие.

— Доброе утро, Павел Андреевич. Все готово, площадки размечены, можем начинать.

Палыч кивнул. Взял бланк протокола, положил на портфель, достал из внутреннего кармана пиджака синюю, шариковую авторучку с золотистым зажимом.

Начал заполнять шапку, дата, место проведения, фамилия судьи, категория и номер судейской книжки. Писал аккуратно, печатными буквами, как привык за годы работы с документами, каждая буква отдельно, каждая цифра четкая, без помарок.

Из правления вышел Степаныч. Без кепки, забыл или не надел, что редкость, в рабочей куртке, руки в карманах.

Стоял на крыльце и смотрел. На «Москвича», на Палыча в сером костюме, бланки протоколов на капоте, секундомер на тряпочке, судейскую книжку с золотым тиснением.

Палыч поднял голову, увидел Степаныча, коротко кивнул, по-деловому. Два незнакомых человека, одного поколения и выправки, узнали друг друга без представления, как солдат узнает другого солдата.

— Бригадир? — спросил Палыч.

— Ковалев. Степан Никифорович, — ответил Степаныч с крыльца.

— Рогачев. Павел Андреевич, судья по спорту, приехал для проведения контрольных испытаний по нормативам ГТО.

Степаныч кивнул. Не спросил зачем, ни кто просил, знает ли Рябов. Спустился с крыльца, подошел и встал в трех шагах от капота. Руки в карманах, взгляд направлен на бланки, секундомер и судейскую книжку.

Не ушел. Остался.

Палыч закончил шапку протокола, перевернул страницу и посмотрел на графы: бег, плавание, стрельба, подтягивания и метание гранаты. Пять строк, результатов и подписей судьи.

— Готов? — спросил он меня.

— Готов.

— Начнем с бега. Тысяча метров. Покажи разметку.

Я повел его к проселку. Палыч шел рядом, портфель оставил на капоте, секундомер держал в руке, на цепочке, покачивался при ходьбе. Степаныч шел за нами в трех шагах, молча, как конвоир.

Туман начал рассеиваться. Солнце скрывалось где-то за пеленой, невидимое, но уже теплое, подсвечивало белую стену тумана изнутри, и она становилась золотистой, прозрачной и тающей.

Деревня проступала из нее, как фотография в проявителе, сначала контуры, потом детали, заборы, крыши, столбы, палисадники с последними астрами, желтыми и лиловыми.

Грунтовка мокрая, в колеях, но ровная и утоптанная. Километровый колышек на месте.

Палыч подошел, посмотрел, наклонился, привычно и профессионально проверил расстояние взглядом, как проверял, наверное, сотни раз на десятках стартов.

— Старт здесь? — Указал на отметку.

— Да. Финиш у деревни, у столба с репродуктором. Тысяча метров, промерено рулеткой.

— Хорошо. — Палыч щелкнул кнопкой секундомера, проверил, стрелка дрогнула, побежала и остановилась. Обнулил. — Встань на старт.

Я встал куда надо. Кеды мокрые от росы, утяжелители снял, сегодня конечно же без них, только чистый результат.

Ватник тоже снял, остался в рубашке и штанах. Холодно, изо рта шел пар, но через минуту бега будет жарко.

Стартовая позиция. Правая нога впереди, левая сзади, корпус наклонил вперед, руки согнуты в локтях. Классический высокий старт, не спринтерский, не с колодок, для средней дистанции.

Палыч встал сбоку, держа секундомер в правой руке, палец застыл на кнопке.

— По команде «марш», — сказал он. И после паузы, ровным, инструкторским голосом продолжил: — На старт. Внимание. Марш.

Щелчок секундомера. Я побежал.

Туман расступился перед лицом, холодный, влажный, осел каплями на бровях и на ресницах. Грунтовка под ногами влажная, каждая кочка и колея в памяти. Первые сто метров разгон, тело еще холодное, мышцы тугие, негнущиеся после ночи и недели почти без движения.

Дыхание. Вот здесь проблема.

Полный вдох невозможен. На глубоком вдохе правая сторона грудной клетки отзывалась тем самым, привычным за неделю ощущением.

Тянущая боль под нижними ребрами, как будто между легким и стенкой грудной клетки проложили наждачную бумагу, и при каждом расширении легкого она шоркала по плевре, горячо и тошнотворно. Плеврит это воспаление плевральных листков, сухой, адгезивный, на стадии выздоровления, когда фибриновые спайки еще не рассосались и трут друг о друга при дыхании.

Я знал анатомию, патологию, знал, что это не опасно, скоро пройдет, просто нужно время. Но знание не отменяет боли.

Сейчас пришлось дышать иначе. Не в ритме три-три, не глубоко и ровно, как учил себя все лето.

Коротко и часто, вдох на два шага, выдох тоже на два, верхней частью грудной клетки, не раздувая нижние доли легких, не растягивая воспаленную плевру. Как собака в жару, мелко, поверхностно и часто.

Некрасиво, неэкономично, кислородный долг накапливается быстрее, молочная кислота бьет в ноги раньше, чем должна. Но это работает, потому что боль не пробивает, и можно бежать. И это сейчас единственное, что имеет значение.

Двести метров. Тело разогрелось, мышцы отпустили, ноги нашли ритм. Темп не тот, что в августе, конечно же, медленнее, тяжелее, но ровный и устойчивый.

Пульс поднялся высоко, за сто шестьдесят, чувствовал по стуку в висках и по гулу в ушах. Для моего недавнего состояния сто шестьдесят это рабочая зона.

А вот для больного нынешнего это ред флаг. Температура тридцать семь и одна десятая прибавляет к пульсу десять-пятнадцать ударов при той же нагрузке. Сердце работает с перегрузом, компенсируя воспаление, и каждый дополнительный удар это ресурс, отнятый у мышц и отданный иммунной системе.

Четыреста метров. На середине дистанции появился кашель.

Подкатил снизу, из бронхов, сухой, рефлекторный, спровоцированный учащенным дыханием и холодным воздухом. Я сжал зубы, сглотнул, вдохнул через нос.

Ледяной воздух обжег носоглотку, но кашель отступил, замер на полпути, как волна, не дошедшая до берега. Ноги продолжали работать, в стиле стопа-перекат-стопа, короткий вдох и такой же выдох.