Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 39

Садовая улица тихая, немощеная, в колеях и лужах. Деревянные дома с палисадниками, заборы штакетник, где крашеный, где нет.

Рябина стояла у третьего дома от угла, высокая, старая, с темным стволом и тяжелыми гроздьями красных ягод, провисающими до забора. Крыша и вправду зеленая, шиферная, выгоревшая до салатового цвета.

Номер на калитке двадцать четыре. Не двадцать два и не двадцать шесть. Тамара Ильинична, видимо, ошиблась.

Забор тоже из серого некрашеного штакетника, три штакетины свежие, светлые, недавно заменены. Калитка приоткрыта.

За калиткой чистый, утоптанный двор, у стены поленница и бочка для воды. Огород за домом, аккуратный и убранный, грядки ровные, перекопанные и подготовленные к зиме. Старая, раскидистая яблоня, с последними желтыми листьями и тремя забытыми яблоками на верхней ветке.

Я услышал стук молотка. Ровный, размеренный, из-за угла дома, от забора с дальней стороны.

Я обошел дом. За углом, у забора, стоял человек и прибивал штакетину.

Рогачев Павел Андреевич, Палыч. Шестьдесят четыре года. Среднего роста, сухощавый, с прямой спиной и широкими плечами, тело человека, сохранившего физическую форму.

Лицо обветренное, с глубокими носогубными складками и седыми бровями, густыми, кустистыми, нависающими над серыми глазами. Волосы седые, коротко стриженные, ежиком.

Одет в ватник, как и я, в калоши на шерстяной носок, в руках молоток с деревянной ручкой, горсть гвоздей зажаты между губами.

Он как раз забивал очередной гвоздь. Коротко, точно, тремя ударами, наживил, подбил и вколотил. Вынул из губ следующий, приложил штакетину и тоже наживил.

Увидел меня. Выпрямился, вынул гвозди изо рта и переложил в карман ватника. Опустил молоток.

Смотрел молча и ждал, что я скажу. Не хочет спрашивать первым, дает пришедшему заговорить.

— Павел Андреевич, здравствуйте. Меня зовут Алексей Громов, я из деревни Громовка, Сердобский район. Мне дал ваш номер учитель физкультуры Николай Васильевич Дроздов, из Покровской школы. Я звонил вам, но не дозвонился.

Палыч кивнул.

— Телефон не работает. Линию оборвало позавчера. Столбы гнилые, каждую осень одно и то же.

Голос негромкий, ровный, спокойный, без спешки, но и без тягучести. Голос человека, привыкшего разговаривать на стадионах, в спортзалах, на открытом воздухе, внятный, четкий, с хорошей дикцией. Инструкторский голос.

— У меня к вам дело, Павел Андреевич. Я готовлюсь к районным соревнованиям по многоборью ГТО, юноши, вторая ступень. Для индивидуальной заявки нужен протокол контрольных испытаний, заверенный подписью аттестованного судьи не ниже второй категории. Мне сказали, что у вас есть судейская книжка.

Палыч слушал, не перебивая. Молоток все также держал в руке.

Лицо спокойное, только седые брови чуть шевельнулись, когда я сказал «судья не ниже второй категории». Профессиональная реакция, услышал термин из своей области знаний и тут же отметил.

Я достал из-за пазухи папку, она помялась, пока нес под ватником, углы загнулись. Развязал завязки, протянул документы.

Палыч взял одной рукой, молоток сунул подмышку. Посмотрел справку из школы, медицинскую бумагу, характеристику от колхоза. Задержался на характеристике, перечитал, как Ефимов, шевеля губами, но быстрее и привычнее. Сложил обратно и вернул.

— Когда нужно? — спросил он.

Всего два слова. Без предисловий, без расспросов, без лишних соплей. Он сразу одним махом понял задачу, понял, что может ее решить, вопрос только в сроках.

— До двадцатого.

Палыч посмотрел на забор, на свежие штакетины и молоток подмышкой. Потом на меня. Обратно повернулся к недоделанной секции, приложил штакетину и наживил гвоздь. Хлестко ударил.

— Во вторник, — сказал он, не оборачиваясь. — В семь утра. Приеду сам. Площадка нужна ровная, для бега. Вода для плавания. Мишени для стрельбы. Перекладина для подтягиваний. Сможешь найти?

— Найду.

— Протокол напечатаю, бланк у меня есть. Печать будет моя, судейская, она бессрочная. Подпись тоже моя. Второй экземпляр отдам тебе, первый пойдет в спорткомитет, Ефимову.

Он знал Ефимова. Конечно, знал, они работали в одной системе, в одном районе, десять лет сидели в соседних кабинетах.

— Спасибо, Павел Андреевич.

Палыч кивнул, не оборачиваясь. Взял из кармана следующий гвоздь, приложил к штакетине и опять быстро забил. Три удара, коротких, точных, как метроном.

Я вышел через калитку, мимо рябины с тяжелыми красными гроздьями. На Садовой улице по-прежнему тихо и пусто, только где-то за домами лаяла собака и пахло дымом от печи.

Вторник. Это через четыре дня.

Обратный автобус только в три часа. Четыре часа в Сердобске я провел на автостанции, на деревянной скамейке под бетонным козырьком, с папкой на коленях, глядя на мокрый асфальт и серое небо.

Не думал ни о чем конкретном. Просто сидел и дышал, и бок почти не болел, а кашель почти не беспокоил

Тучи к двум часам начали расходиться, и в прорехе между ними появилась полоска голубого, яркого неба, как в июле.

В автобусе обратно я открыл тетрадь и под строчкой «20 сентября. 8 дней» записал новую свою маленькую победу: «Рогачев П. А. Вторник, 7:00. Обеспечить: площадку для бега, воду, мишени, перекладину».

Глава 18

Протокол

Во вторник в шесть тридцать я уже стоял наготове.

Густой, белый, плотный туман стоял над полями как молоко, залитое в блюдце. Деревня тонула в нем вместе с крышами.

Избы угадывались силуэтами, заборы темными полосками, столб с репродуктором вертикальной чертой, растворяющейся на высоте двух метров. Воздух сырой, холодный, неподвижный, пахнущий палой листвой, прелой землей и дымом из затопленных печей.

Я не спал с четырех. Встал, оделся, вышел во двор в темноте и проверил все, что готовил вчера.

Площадка для бега на проселке от деревни к Хопру, размеченная колышками. Километровый колышек, старый, июльский, с зарубкой ножом, стоял на месте, я проверил еще вечером.

Второй колышек стометровый, отмеренный заново рулеткой Степаныча, взятой на вечер из конторы. Рулетка на десять метров, матерчатая, с латунным наконечником. Я растягивал ее десять раз по обочине, втыкая в землю палочки через каждые десять метров, потом сделал контрольный замер от первой палочки до последней.

Сто метров. Плюс-минус полметра допустимая погрешность для контрольных испытаний.

С водой конечно же проблемы. Вода для плавания есть в Хопре. Три километра, но другого бассейна в Громовке нет.

Дистанция для плавания пятьдесят метров вдоль берега, размеченная двумя вешками из ивовых прутьев, воткнутых в дно на мелководье. Вешки с привязанными тряпками, белыми, видными с воды.

Я поставил их вчера, заходя в реку по грудь, в сапогах, которые тут же набрались воды и стали пудовыми. Вода холодная, градусов четырнадцать-пятнадцать, сейчас сентябрь, с моим-то плевритом, но для норматива ГТО температура воды не регламентирована, придется рискнуть.

Мишени нашел у Митрича. Договорился позавчера, взять мелкашку ТОЗ-8, десять патронов. Стрелковая позиция во дворе у Митрича, дистанция двадцать пять метров, стандартная бумажная мишень, номер семь, черный круг на белом фоне.

Мишени я купил в Сердобске, в магазине спорттоваров, три штуки по четыре копейки. Митрич прибил фанерный щит к столбу у забора на дальнем конце двора, ровно в двадцати пяти метрах от стрелковой позиции, замерянных шагами и проверенных рулеткой.

Турник за огородом. Два столба из обрезков бревен, вкопанных в землю на метр, перекладина водопроводная труба, оцинкованная, выпрошенная у Степаныча со склада.

Крепление из проволоки, намотанной в десять витков, концы загнуты внутрь, чтобы не царапали ладони. Турник я поставил три недели назад, когда начал подтягиваться, и с тех пор перекладина обтерлась, заблестела, покрылась тонким налетом ржавчины по краям, где руки не доставали.

Метание можно устроить в поле за огородом, оно ровное, скошенное, с воткнутым колышком на тридцатипятиметровой отметке. Деревянную, с металлическим корпусом, окрашенную в защитный цвет учебную гранату на семьсот граммов одолжил Николай Васильевич из школьного инвентаря.