Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 30

Инспектор посмотрел на эту раскладку. Бумаги заняли половину стола, рядом с пишущей машинкой и графином.

Пять документов. Два месяца работы, если считать с июля. Четыре километра до Покровки и обратно, каждый день. Сорок километров до Сердобска. Молоковоз, скрипучий автобус, вечная пыль и стоптанные кеды.

Он собрал бумаги в стопку. Аккуратно, подравнял края. Положил передо мной.

— Мальчик, — сказал он. — Правила для всех одинаковые. Я не могу их менять. Привези протокол с подписью и печатью, тогда поговорим. Без протокола извини не могу.

Я взял бумаги. Сложил в папку. Завязал тесемки. Встал.

— Спасибо.

— Не за что, — сказал инспектор. Он уже смотрел в бумаги на столе, занятый другим делом. Для него разговор закончился. Подросток из деревни хочет на соревнования, не прошел по регламенту, обычная история, что тут особенного.

Я вышел в коридор. Линолеум, хлорка, тусклая лампочка под потолком. На доске объявлений положение о районной спартакиаде, напечатанное на машинке через один интервал, с грифом облспорткомитета. Знакомый документ.

Прочитал еще раз, стоя в коридоре, водя пальцем по строчкам. Возрастные группы, нормативы, порядок допуска, состав судейской коллегии.

Все верно. Все справедливо. Правила для всех одинаковые.

На улице золотило бабье лето. Тополя роняли листья на асфальт, листья шуршали под ногами.

У магазина «Продукты» очередь из четырех человек, привезли сахар. Мальчишка лет десяти ехал по тротуару на велосипеде «Школьник», красном, с белыми крыльями, звонил без причины, просто так.

Автобус обратно в три часа. До трех еще пару часов ожидания.

Я сел на скамейку на аллее, под липами. Папку держал на коленях. В боку тянуло при каждом глубоком вдохе. Плеврит напоминал о себе, как второй караульный, на случай если первый заснет.

Сидел на скамейке в центре Сердобска, с папкой бумаг, с плевритом в правом боку, и смотрел, как опадают листья на аллее.

Глава 14

Падение

Осень сразу накрыла холодами. Не зимними, а полегче, но все равно неприятными.

Сырая, проникающая под кожу стужа. Ночью семь градусов, под утро пять.

Роса на траве к рассвету превращалась в иней, тонкий и хрупкий, исчезающий к восьми, как будто его и не было. Изба остывала за ночь, печь не топили с мая, бревенчатые стены держали дневное тепло, но к четырем утра отдавали все. Пол ледяной, босые ноги на досках как на жести.

Я проснулся и лежал, не вставая. Две минуты, хотя это непозволительная роскошь, раньше вскакивал мгновенно, по внутреннему будильнику. Ноги на пол, быстро оделся, накинул кеды и за дверь.

Сегодня лежал. Потолок над головой беленый, с трещиной по диагонали, в предрассветном сумраке серый, плоский.

На груди горчичник. Четвертый за сутки. Желтоватый, бумажный, с острым запахом горчичного порошка и аптеки, камфоры, может быть, или скипидара.

Мать ставила на ночь, мочила в теплой воде, ложила на грудь, сверху тряпку, а еще одеяло, надо терпеть двадцать минут. Я терпел не двадцать, а до утра, потому что заснул и забыл снять.

Сейчас я отлепил горчичник. Бумага присохла к коже, потянул, отошла с легким треском, как пластырь. Кожа под ним теперь красная, воспаленная, сухая, по краям облезает, как после солнечного ожога.

На простыне остались белые чешуйки. Грудь от ключиц до нижних ребер в пятнах, старых, побуревших, от предыдущих горчичников. Теперь прибавилось новое, свежее, размером с ладонь.

Встал. Голова тяжелая, не болит, но все равно как в тумане, как будто набили ватой между ушами.

Натянул штаны, рубашку, на ноги кеды. Рубашка холодная, влажная от ночной сырости, прилипла к лопаткам. Поежился.

В сенях на лавке стояло ведро. Пустое и оцинкованное.

Мать оставила с вечера, утром с этим ведром за водой. Раньше это делала она, до дойки.

Последнюю неделю начал ходить я, с тех пор как мать стала уходить в контору затемно, у нее конец квартала, отчеты и ведомости. Ведро на двенадцать литров, полное весит килограммов тринадцать с водой. Обычно такое таскать ерунда.

Вышел на крыльцо. Утро серое, безветренное, воздух сырой, пахнет палой листвой и дымом, кто-то уже топил печь.

Тополя у правления наполовину пожелтевшие, листья бледные, матовые, висят неподвижно. Лужа у калитки, оставшаяся от вчерашнего дождя, покрылась тонкой пленкой льда по краям, первого за осень. Колодец в двадцати метрах от крыльца, по тропинке через палисадник и дорогу.

Я дошел до него. Снял ведро с крюка ворота, зацепил цепью свое.

Покрутил ворот, цепь намоталась на бревно, ведро опустилось в темноту сруба, раздался глухой плеск. Сразу потяжелело, я потянул обратно.

Обычно чтобы вытащить, нужно тридцать секунд, без передышки. Сегодня ворот шел туго, руки слабые, предплечья дрожали, как в первую неделю, как будто месяц тренировок стерли и обнулили.

Наконец я вытянул ведро, перелил в свое. Вода ледяная, черная, с запахом глины и железа.

Теперь двадцать метров обратно. Ведро в правой руке, тринадцать литров веса.

Я слегка наклонился влево для баланса, как мать носит молоко. Десять метров нормально. На пятнадцати остановился.

Не от тяжести, а от боли. При вдохе справа, под ребрами, как будто кто-то ткнул тонкой спицей между ребрами и медленно провернул.

Не острая боль, а тянущая, глубокая, на вдохе сильнее, на выдохе слабее. Плевральная, межреберная, черт знает, какая, без рентгена не определить, а для этого надо в Сердобск, в районную больницу, за сорок километров.

Я стоял у ступеней крыльца. Ведро на земле, вода плескалась через край, мокрое пятно расползлось по утоптанной тропинке.

Ждал. Дыхание легкое, поверхностное, чтобы не провоцировать боль. Через минуту отпустило. Не прошло, а отпустило, ослабло, ушло на задний план.

Поднял ведро, занес на крыльцо и поставил в сенях на лавку. Перелил в рукомойник, железный стержень лязгнул, побежала ледяная вода, я умылся.

Лицо отразилось в мутном зеркале, худое, бледное, не загорелое, как месяц назад, а именно бледное, с серым оттенком, с тенями под глазами, темными, как синяки. Губы сухие и потрескавшиеся.

Скулы торчат сильнее, чем в июле, я похудел. Не подсушился, как перед соревнованиями, а именно похудел, болезненно, уйдя в минус по весу.

Затем отправился в сарай. Через двор, мимо хлева, где мычала Зорька, ожидая дойки, мимо поленницы и бочки для дождевой воды.

Сарай темный, пыльный и тесный, весь пропахший деревом и ржавым железом. На верстаке штанга.

На самом деле не штанга, конечно, а самоделка. Черенок от лопаты, на концах два мешка, набитые камнями и землей, привязанные проволокой.

Общий вес килограммов двадцать пять, я взвешивал на колхозных весах у зернохранилища, когда никто не видел. Двадцать пять килограммов больше половины массы моего тела. Для жима от груди тяжеловато, для приседаний на пределе, для становой тяги вполне терпимо.

Подошел. Взялся за черенок хватом сверху, на ширине плеч, как надо. Присел, спина прямая, колени над носками, не дальше.

Потянул. Черенок оторвался от верстака, мешки качнулись. Поднял до груди, держа локти вперед, фронтальная стойка. Тяжело, но держится.

Выдох. Попытка вытолкнуть вверх. И снова боль. Та же, что у крыльца, но сильнее и глубже.

На выдохе под нагрузкой ребро как будто сдвинулось и уперлось во что-то мягкое. Я замер с грифом на груди, не дыша.

Прошло несколько секунд. Я опустил штангу на верстак.

Медленно, спокойно, без рывков. Отпустил. Выпрямился. Дышал опять быстро, прерывисто и осторожно, как будто шел по битому стеклу.

Вышел из сарая. Сел на чурбак у стены.

Утреннее солнце, бледное, осеннее, без тепла, освещало двор, поленницу, бочку с дождевой водой, на поверхности которой плавал желтый тополиный лист. Зорька перестала мычать, услышав шаги матери у хлева, звякнуло ведро и зазвенела цепь.

Достал из кармана тетрадь. Ту самую, школьную, в клетку, с Гагариным на обложке. Страницы исписаны до середины, ровным мелким почерком, столбцы цифр, даты и заметки. «400 м плавание, два подхода, восстановление 18 сек.», «Бег 6 км — 30:40. Прогресс 1:20 за неделю.», «Стрельба 42 из 50. Кучность улучшение на 15 %.», «Подтягивания 7. До норматива 1.» «Метание 28 метров. До серебряного 2 метра.» Строчка за строчкой, день за днем, как бортовой журнал.