Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 152

Через десять дней после разговора в кабинете облспорткомитета, когда дело, казалось, сдвинулось окончательно, пришла телеграмма. Не письмо, а именно телеграмма, с оплатой за каждое слово, что само по себе означало срочность, поскольку в советской переписке телеграммы берегли для действительно неотложных случаев, а не для дежурной бюрократической волокиты.

Текст короткий, отпечатанный на бланке почты заглавными буквами, без знаков препинания, как принято в телеграфном стиле: «ОТКРЕПЛЕНИЕ ЗАДЕРЖАНО ТЧК ТРЕБУЕТСЯ ЛИЧНОЕ ПРИСУТСТВИЕ КАНДИДАТА ТЧК ЯВИТЬСЯ МОСКВА ОБЩЕСТВО ТРУД ДО ПЯТНИЦЫ ТЧК НИКИТИН».

Показал телеграмму Лебедеву за завтраком, тот присвистнул и отложил вилку.

– Лично явиться? Ты же уже вроде как договорился заочно?

– Сам не понимаю. Никитин же говорил, все на принципиальном уровне решено.

В четверг утром я выехал в Москву с Никитиным поездом. По дороге Никитин объяснил, что случилось.

Не сразу, сперва долго молчал, глядя в окно на мелькающие подмосковные платформы, потом заговорил с той характерной сухостью, за которой у него всегда скрывалось раздражение куда сильнее, чем он старался скрыть.

– Оказывается, – начал он, – общество «Труд» согласовало прикрепление с одним заместителем председателя, а тот на прошлой неделе ушел в отпуск, не оставив никому подписанных бумаг, только устное распоряжение секретарше. Секретарша, естественно, устное распоряжение к делу не пришьешь, ей нужна бумага с печатью. А без заместителя печать ставить некому, потому что у них порядок такой. Печать хранится в сейфе, ключ у заместителя, запасного ключа по инструкции не полагается.

– То есть человек в отпуске, а печать с ним?

– Печать не с ним, печать в сейфе, а сейф без него не открыть, – Никитин произнес это с той расстановкой, с какой Харченко объяснял разницу между статикой и динамикой в стрельбе, будто вел урок особого раздела логики, доступного только посвященным. – Гениальная система, ты не находишь? Целое учреждение работает, документы движутся, а один конкретный вопрос завис намертво, потому что один конкретный человек уехал отдыхать к морю с единственным ключом от единственного сейфа.

– И что теперь?

– Теперь мы едем разговаривать с исполняющим обязанности, – Никитин достал из портфеля папку, полистал и нашел нужный листок. – Некто Стрельников Геннадий Петрович, третий год на этой должности, по слухам от знакомых из федерации, человек осторожный до крайности, ничего не подписывает без письменного распоряжения сверху, даже если распоряжение касается элементарной формальности.

В Москве, в здании общества «Труд» на одной из центральных улиц, серое здание сталинской постройки с высокими потолками и гулкими коридорами, мы дождались приема у Стрельникова почти два часа. Сидели в приемной с секретаршей, печатающей что‑то на машинке без остановки, будто выполняла план по количеству напечатанных знаков за смену.

Стрельников оказался мужчиной лет пятидесяти, в костюме, застегнутом на все пуговицы даже в кабинете, с папками, разложенными на столе строго параллельно друг другу.

– Виктор Семенович, – сказал он, глядя на Никитина поверх очков, – я понимаю ваше нетерпение, но войдите и вы в мое положение. Прежний заместитель дал устное согласие, это верно, но устное согласие не имеет юридической силы для оформления перевода спортсмена в общество. Мне нужно письменное распоряжение, а без него я рискую собственной подписью под документом, который потом кто‑нибудь может оспорить.

– Геннадий Петрович, – Никитин говорил спокойно, но с той плотностью в голосе, за которой чувствовалось предельное терпение, натянутое до предела, – парень выполнил норматив мастера спорта в семнадцать лет, взял первое место на первенстве СССР среди юниоров, показал лучшую стрельбу среди всех участников, включая взрослых разрядников на смежных стартах. Речь идет о кандидате в резерв олимпийской сборной, а не о переводе на соседнюю фабрику.

– Именно поэтому нам и нужна безукоризненная бумага, – Стрельников не повысил голоса, отвечал с той монотонной невозмутимостью, что раздражает сильнее любого крика. – Представьте, что случится, если кандидатуру потом отклонят на союзном уровне, а у меня в личном деле окажется перевод, оформленный на основании устной договоренности отпускника. Мне же потом отвечать перед ревизией.

– То есть вы предлагаете подождать, пока ваш заместитель вернется с моря?

– Я предлагаю подождать, пока придет письменное подтверждение из федерации, что кандидатура действительно рассматривается серьезно, тогда я готов рискнуть собственной подписью без распоряжения заместителя, – Стрельников впервые за разговор позволил себе легкую полуулыбку, ту самую, какой чиновники улыбаются, предлагая компромисс, выгодный прежде всего им самим. – Такая бумага у вас есть?

Никитин молча достал из портфеля письмо федерации, то самое, что пришло в Пензу две недели назад, положил на стол перед Стрельниковым.

Тот взял письмо, прочитал внимательно, дважды, зачем‑то сверил номер исходящего документа с каким‑то справочником, лежащим у него на полке за спиной, кивнул сам себе.

– Это меняет дело, – сказал он с той же ровной невозмутимостью. – Оставьте копию, я подготовлю распоряжение сегодня же и подпишу под свою ответственность. Завтра утром документы будут готовы.

Вышли из кабинета в коридор, Никитин выдохнул через нос, длинно, как вздыхают после тяжелого подъема на манеже.

– Знаешь, что самое обидное? – сказал он, когда спускались по широкой мраморной лестнице к выходу. – Письмо это у меня в портфеле лежало с самого начала. Просто я не догадался показать его сразу, думал, устного согласия заместителя достаточно. Одна бумага решила бы вопрос за пять минут вместо двух часов ожидания в приемной.

– Так это ж не ваша вина.

– Моя, не моя, не в этом дело. В этой системе выигрывает не тот, кто прав, а тот, кто знает, какую бумагу показать в нужный момент нужному человеку. Учись этому наравне с фехтованием, пригодится в будущем не меньше.

Мы переночевали в гостинице общества «Труд», в номере на двоих, с выцветшими обоями и портретом какого‑то передовика производства на стене. Утром документы действительно были готовы, Стрельников лично вынес папку с подписью и печатью, пожал руку сухо, но уже без прежней осторожности в голосе.

– Удачи в резерве, – сказал он. – Надеюсь, обойдется без ревизии.

По возвращении в Пензу, через два дня, обнаружилась вторая заминка. На этот раз с комсомольской характеристикой, той самой, что секретарь обещал выдать без проволочек после подписи директора.

Я пошел в ПТУ во вторник, забрать готовый документ, но секретарь встретил с выражением человека, вынужденного сообщать неприятную новость.

– Тут вот какая штука, – начал он без предисловий, доставая из папки лист с печатью. – Характеристику подписали, все чин по чину, но в облспорткомитете завернули обратно.

– Почему?

– Формулировка не та, – секретарь развел руками с той обреченностью, что уже становилась привычной за последний месяц. – Написано «направляется для представления в резерв олимпийской сборной по современному пятиборью», а у них, оказывается, с прошлого года новая инструкция, требует уточнения. Не просто «резерв», а конкретно «резерв кандидатов на Олимпийские игры 1976 года в Монреале, Канада», с указанием года и места, иначе формулировка считается размытой и может относиться к любой будущей Олимпиаде, хоть восьмидесятого года.

– Это же одна и та же бумага, только слов больше.

– Слов больше, а печать та же, значит надо переподписывать заново у директора, – секретарь вздохнул и взял чистый бланк. – Хорошо хоть директор на месте, не в отпуске, подпишет сегодня же, я договорился на после третьей пары. Но сдать в облспорткомитет успеем только завтра, у них прием документов до обеда.

Вечером на тренировке у Крюкова, куда заехал специально после разговора в ПТУ, доложил о новой заминке. Крюков, проходивший со мной технику низкого старта на дорожке стадиона «Локомотив», выслушал, кивнул с той же спокойной, немного насмешливой невозмутимостью, с какой относился к любым внешним обстоятельствам, не касающихся напрямую беговой техники.