Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 151

– То есть надо просто перевестись куда‑то?

– Просто, – Никитин усмехнулся без всякого веселья в голосе. – Ты хоть представляешь, что такое «просто перевестись» в советской системе спорта? Это не заявление написать. Это личное дело перекладывать из одной папки в другую, а эти папки смотрит десяток людей, каждый из которых считает своим долгом сначала уточнить, а зачем это нужно, кто разрешил, по какому основанию.

Он отставил письмо, побарабанил пальцами по столу.

– Ладно. Схема понятна, только исполнение займет время, которого у нас не так много. Продолжай тренироваться, как будто письма не было. Систему я беру на себя, тебе система пока не по зубам, а вот стрельба и фехтование как раз твое, ими и занимайся.

На следующий день, во вторник, была фехтовальная тренировка у Льва Борисовича, обычная, три часа, работа против взрослых разрядников, приглашенных специально по договоренности с обществом «Труд».

Один из них, кряжистый мужчина лет тридцати, судя по нашивке из заводской команды, фехтовал грубо и жестко, наваливался весом там, где у юниоров хватало только на технику. Я взял у него два боя из трех, третий отдал, не рассчитав дистанцию под чужой вес атаки.

Лев Борисович после тренировки заметил вскользь, без нравоучений:

– Слышал про письмо. Никитин рассказал. Не переживай раньше времени, у нас таких историй половина карьеры любого приличного спортсмена. Пока бумага идет, тренируйся.

В четверг, на плавании у Бородина, Архипов, выныривая после очередного отрезка, поинтересовался между делом:

– Слышал, тебя куда‑то переводить собираются?

– Кто сказал?

– Бородин с Никитиным вчера разговаривали в коридоре, я мимо шел. Не подслушивал специально, просто слышно было.

– Пока непонятно, куда и когда.

– Ну, если в ЦСКА заберут, бассейн у них там, говорят, с подогревом круглый год, – Архипов оттолкнулся от бортика, поплыл следующий отрезок, – не то что у нас, где вода после ноября ледяная, пока котельная разогреется.

В субботу пришла вторая бумага, на этот раз не из Москвы, а из облспорткомитета. Уведомление, что личное дело для представления в союзный резерв требует обновленной комсомольской характеристики, поскольку прежняя, выданная в марте, оформлена под конкретную цель, участие в юниорском первенстве и для представления в олимпийский резерв формально не подходит.

Я пошел в понедельник в ПТУ, после занятий, к секретарю комсомольской организации. Тот самый парень с третьего курса электротехнического, что подписывал характеристику весной, теперь сидел за тем же столом, разбирал какие‑то бумаги, разложенные веером.

– Громов. Заходи, – сказал он, не поднимая головы. – Уже знаю, зачем пришел, Никитин звонил в учебную часть еще в пятницу.

– Тогда, наверное, объяснять не надо.

– Надо, – секретарь наконец поднял глаза, с той усталой иронией, с какой смотрят на людей, регулярно приносящих проблемы не по своей вине. – Формально характеристика от марта у нас в архиве есть, но там написано, цитирую, «в связи с направлением на первенство СССР среди юниоров». А тебе нужна другая формулировка, «в связи с представлением кандидатуры в резерв олимпийской сборной». Понимаешь разницу?

– Не особо. Суть‑то одна.

– Суть одна, а бумага разная, – секретарь развел руками с той обреченной серьезностью, с какой чиновники объясняют очевидные глупости, зная, что они глупости, но изменить ничего не могут. – У нас тут не про суть, а про формулировку. Приедет проверяющий из вышестоящей организации, откроет личное дело, увидит несоответствие цели документа и все, кандидатура повисает до выяснения. Так что придется заново собирать комиссию, утверждать текст и подписывать у директора училища.

– Сколько времени это займет?

– Если повезет, то неделю. Если не повезет, а у нас обычно не везет, потому что директор в отпуске до понедельника следующей недели, а без его подписи характеристика не имеет силы, – секретарь снял очки, протер, тем же жестом, каким это делал Никитин, будто вся мужская часть советской бюрократии училась одному и тому же движению на курсах повышения квалификации. – Слушай, ты можешь считать это издевательством, я тебя пойму. Но с моей стороны единственное, что могу, это ускорить, где получится. Написать характеристику заново готов хоть сегодня, вопрос в подписях сверху.

Я ушел из кабинета, выжав из него обещание, что бумага будет готова, как только вернется директор. Не самый обнадеживающий итог разговора, но хотя бы понятный.

Вечером на тренировке у Харченко, в тире на Красной, рассказал коротко о разговоре, пока перезаряжал магазин пистолета Марголина между сериями. Харченко выслушал, не отрываясь от журнала учета, куда вносил очередные результаты серии.

– Бюрократия, – сказал он философски, не поднимая головы. – Я тебе так скажу, Громов. За тридцать лет в спорте я видел десятки талантливых ребят, которых бумага сгубила быстрее, чем любой соперник на дорожке. И видел столько же, кого бумага не тронула, потому что рядом оказался тренер, умеющий воевать со спортивными функционерами не хуже, чем с соперником. У тебя такой тренер есть. Не переживай, стреляй давай, вот твоя мишень, а не облспорткомитет.

Через две недели, в среду, Никитин вызвал в кабинет облспорткомитета, на этот раз не для обычного разбора протоколов, а с видом человека, вернувшегося с трудных переговоров и уставшего больше обычного. Сел за стол, достал из портфеля толстую папку, куда за последний месяц, судя по толщине, добавилось много бумаг.

– Докладываю по фронтам, – сказал он с той сухой иронией, с какой военный докладывает обстановку после долгого боя. – Фронт первый, ведомственное прикрепление. Ездил в Москву, разговаривал с представителем спортивного общества «Труд», это тот путь, что показался наиболее реальным, учитывая твое происхождение из ПТУ трудовых резервов, формально ты уже отчасти их контингент. После долгих объяснений, кто ты и что показал в Подольске, добился принципиального согласия на оформление документов о представительстве. Формально пока не подписано, но принципиально да.

– А комсомольская характеристика?

– Тут веселее, – Никитин позволил себе легкую усмешку, редкую гостью на его лице. – Директор училища вернулся из отпуска, подписал новую характеристику без единого возражения, зато на облспорткомитетском этаже нашелся инспектор, который решил, что раз кандидатура меняет ведомственную принадлежность, требуется отдельное согласование с прежним ведомством об открепление. Я ему прямо сказал, вы понимаете, что пока мы тут открепляем и прикрепляем, время идет, а олимпийский резерв формируется не по вашему графику, а по графику федерации. Он мне ответил, что у него, цитирую, «инструкция не резиновая».

– И что вы ему на это сказали?

– Сказал, что инструкция, может, и не резиновая, а вот терпение мое на исходе, – Никитин произнес это без улыбки, тоном человека, констатирующего факт. – В итоге он согласился ускорить, но потребовал повторную справку о состоянии здоровья, поскольку прежняя, видите ли, выдана больше трех месяцев назад и формально устарела для нового пакета документов.

Отложил папку на стол, побарабанил по ней пальцами.

– Знаешь, что самое смешное во всей этой истории?

– Что?

– Что твой прыжок через оксер в Подольске дался тебе легче, чем эта переписка между тремя инстанциями. Ты хотя бы видел препятствие и знал, с какой стороны к нему заходить. Тут препятствия невидимые, заходить не с какой стороны, а сразу со всех, и еще неизвестно, сколько их всего до финиша.

Забрал у меня письмо федерации, положил в папку поверх остальных бумаг, закрыл на молнию.

– Медицинскую справку возьмешь завтра у врача училища, я договорился, примут без очереди. Характеристику новую заберешь у секретаря комсомольской организации, она уже готова. Дальше жди, открепление обещали ускорить, но раньше конца месяца рассчитывать не советую. А пока продолжай тренироваться так, будто вся эта бумажная канитель к тебе никакого отношения не имеет. Стрельба, фехтование, конкур, там ты сам себе хозяин, там никакой инспектор с инструкцией тебе не указ.