Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 146

Встретил клинок соперника прямым уколом в открывшуюся грудь на встречном движении, без отступления, теряя долю секунды дистанции ради выигрыша во времени реакции.

– Двойной туше, – объявил судья, глядя на обе загоревшиеся лампочки одновременно. – По правилам шпаги засчитывается обоим. Пять‑четыре, Громов.

* * *

Бой закончился. Я снял маску, дыхание сбилось сильнее обычного, ладонь на рукояти шпаги вспотела через перчатку.

Гелашвили снял маску следом, подошел, протянул руку без улыбки, но и без досады во взгляде, просто оценивающе, как оценивает соперника всякий, прошедший серьезную школу.

– Сильно работаешь, – сказал он коротко, по‑русски с легким акцентом, растягивая гласные чуть дольше привычного московского говора. – Ты не смотришь, ты чувствуешь клинок.

– Ты тоже, – ответил я, пожимая руку. – Первые два укола взял на том же самом как будто дыхание почувствовал.

Гелашвили усмехнулся, кивнул и отошел к своему тренеру. Кикнадзе повел ученика к скамье у бортика для разбора боя, начавшегося, судя по первым фразам, с точного восстановления каждого обмена клинками, будто тренер прокручивал в памяти пленку с точностью судейского протокола.

Остальные бои группы прошли ровнее, без той плотности борьбы, что выдал первый поединок. Одного москвича я взял пять‑один, второго пять‑два.

Ленинградец сопротивлялся дольше, свел до четыре‑четыре, потом отдал пятый укол на длинной атаке, не рассчитал дистанцию под конец боя, когда усталость сказалась на скорости реакции. Эстонец сдался легко, три‑пять в мою пользу, без борьбы, будто берег силы для следующего дня программы.

Общий счет группы вывел меня на первое место. Пять побед из пяти, но именно бой с Гелашвили дался тяжелее прочих четырех вместе взятых. Судья‑секретарь, заполняет протокол, отдельно отметил счет пять‑четыре как самый плотный результат дня среди всех групп первого эшелона.

Глава 11Дальше больше

После обеда по программе мы сошли в тир при главном корпусе.

Десять огневых позиций, дистанция двадцать пять метров, разметка по полу через каждые пять метров. Судейская бригада разложила по столам зачетные карточки, оружейник в сером халате начал выдавать винтовки под роспись в толстом гроссбухе, сверяя номер на прикладе с номером в списке участников.

Мне досталась ТОЗ‑восьмая, привычная модель, не венгерская чужая, как в Будапеште, что сразу упростило пристрелку. Я разложился на мате, выложил локти на доску упора, захлестнул ремень на левом предплечье.

Приклад лег в плечо ровно, без нужды подгонять посадку под чужую длину.

Пять пробных выстрелов ушли в десятку почти без разброса. Судья с зрительной трубой у стола объявил результат пристрелки, кивнул и отметил в карточке готовность к зачетной серии.

На соседней позиции разложился москвич из спортивного интерната, тот самый, что после первого дня держался в лидерах общего зачета по сумме фехтования и уступал только по мелочи. Разложился быстро, деловито, без единого лишнего движения, будто уже отстрелял этот старт десяток раз во сне и теперь только повторял заученное.

С его позиции доносился ровный, почти механический ритм: выстрел, перезарядка, пауза, снова выстрел. Без сучка и задоринки, звук человека, для которого стрельба стала не искусством, а отлаженным производством.

Я начал первую серию под этот чужой метроном, невольно подстраиваясь под чужой темп, что сразу отозвалось в дыхании. Задержка вышла короче нужной, спуск дернул чуть раньше момента прохода мушки через центр.

Первый выстрел серии ушел в девятку, не в десятку, как рассчитывал по внутреннему ощущению перед стартом. Второй та же девятка, тем же путем, торопливость, скопированная от соседа, а не собственный расчет.

Я заставил себя остановиться после второго выстрела, хотя часы серии тикали, три минуты не резина. Опустил винтовку на упор, не разряжая, дал секунду, чтобы сбросить чужой ритм и вернуться к собственному.

Тому самому счету между ударами сердца, которому учил Митрич еще в Громовке, задолго до всякого Харченко и Подольска. Поднял винтовку заново, третий выстрел провел на своем дыхании, не на чужом. Сразу попал в десятку.

Четвертый и пятый легли туда же, в центр, тем же спокойным темпом. Первая серия сорок девять из пятидесяти, несмотря на два потерянных вначале.

Вторая серия прошла ровнее. Сосед из интерната закончил свою программу быстрее и умолк, тишина в тире вернулась привычная, без чужого метронома, сбивающего с толку. Сорок восемь.

Третья серия принесла неожиданное препятствие иного рода. С трибуны за судейским столом донесся звук передвигаемых стульев, готовили места для представителей союзной федерации, приехавших посмотреть на юниоров вживую, а не по протоколам.

Шум длился недолго, секунд десять, но пришелся ровно на момент прицеливания перед третьим выстрелом серии. Я не позволил постороннему звуку прорваться в счет дыхания.

Использовал тот же прием, что выручил в Кузнецке против стука соседского затвора, не ждать тишины, а стрелять на проходе мушки через центр, не на удержании. Десятка, несмотря на скрип стульев за спиной.

Четвертая серия завершилась без происшествий, сорок восемь ровно. Итоговая сумма сто девяносто три из двухсот, личный рекорд для казенного оружия на союзном старте.

Даже выше, чем показал в Будапеште на чужой винтовке, и выше, чем ожидал сам, судя по тому, как долго стоял у мишени, прежде чем судья‑секретарь окликнул сдавать оружие.

Никитин у выхода из тира взял карточку, прочитал цифру, кивнул один раз, без улыбки, но с тем выражением, каким отмечал только действительно важные результаты.

– Сто девяносто три серьезная цифра для союзного старта, – сказал он. – Я заметил, что начало серии у тебя вышло дерганое, ты торопился за соседом. Заметил сам или это для тебя новость?

– Сам заметил. Сбился на чужой ритм.

– Хорошо, что заметил вовремя, не после финиша.

* * *

Асхат Сериков занял позицию номер шесть в другой смене, через два часа после обеда. Оружейник, выдавая винтовку, задержал взгляд на его руках, крепких, с загрубевшей кожей, но без той мозоли на указательном пальце. Она нарабатывается годами регулярной стрельбы со спускового крючка спортивного образца, а не охотничьего ружья или армейской трехлинейки, к которым тот привык с малых лет на кружке ДОСААФ.

Он неловко разложился на мате, локти встали шире положенного. Судья у позиции подошел, поправил стойку, показал жестом, как захлестывать ремень на предплечье.

Прежде Асхат стрелял без ремня вовсе, с одной лишь опорой корпуса, как учили в кружке при совхозном клубе, где о спортивных упорах для стрельбы лежа никто толком не знал.

Пробные выстрелы легли разбросанно – восьмерка, семерка, снова восьмерка. Ствол чужой винтовки бил иначе, чем родная, с приклада которой пришлось снять мушку, разбитую годами использования дедом, а потом самим Асхатом на охоте за сурками в степи под Талды‑Курганом.

Судья подсказал поправку по целику, третий пробный лег ближе к центру, но легче от этого не стало. Рука, привыкшая к весу и балансу старой винтовки, все равно норовила довернуть ствол так, как довернула бы старую, знакомую винтовку по весу с детства, и промахивалась мимо непривычного равновесия чужого оружия.

Первая зачетная серия началась с осечки не по вине патрона, а по вине самого стрелка. Он потянул спуск раньше, чем прицел успокоился.

Выстрел ушел за пределы всех кругов мишени, ноль очков туда, где у прочих участников редко случалось хуже семерки. Асхат не показал досады, только на долю секунды прикрыл глаза, прежде чем перезарядить затвор.

Второй выстрел серии тоже ушел плохо, семерка на самом краю круга. Тренер, которого не было рядом, чтобы сказать хоть слово, отсутствовал так остро, что Асхат впервые за всю поездку в Подольск ощутил разницу между собой и остальными участниками смены.