Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 145

После построения, возвращаясь в жилой корпус, я столкнулся в коридоре третьего этажа с высоким, худощавым парнем, разбиравшим чемодан у соседней двери. На тумбочке рядом лежала аккуратно сложенная стопка книг, судя по корешкам. Учебники по анатомии и физиологии спорта, необычное чтение для участника первенства, приехавшего явно не за конспектами.

– Тоже бегаете? – спросил он, кивнув на мою спортивную сумку с беговыми шиповками, торчащими сверху.

– Пятиборец.

– Я тоже, но начинал с бега. Тренер у меня по легкой атлетике, из института, приобщил к многоборью два года назад.

Мы поговорили недолго о программе первенства, о том, кто в каком виде силен, судя по слухам, ходившим уже по территории базы среди тренеров и судей. Он отзывался о собственных результатах сдержанно, без хвастовства, упомянул только, что бег у него сильная сторона, а остальное подтягивает вторым эшелоном.

Вернулся в свою комнату, когда за окном уже смеркалось. Лебедев сидел на кровати, изучал программу первенства, отпечатанную на пожелтевшей бумаге, с расписанием стартов по часам на все три дня.

Подъем в семь, как объявили накануне на построении. В коридоре третьего этажа уже шумели.

Кто‑то умывался в общей комнате, кто‑то гладил форму утюгом, взятым напрокат у дежурной по этажу под роспись в тетради учета инвентаря. Позавтракали в общей столовой, за длинными столами, разбитыми по делегациям, кашей на молоке, вареными яйцами и чаем в граненых стаканах.

Первым шло фехтование, в десять утра. В крытом зале при главном корпусе, восемь дорожек, электрофиксаторы союзной модели, катушки на стойках, провода уложены в желоба по полу, чтобы никто не запнулся при движении вдоль дорожки. Судейская коллегия расселась за длинным столом у входа, каждому судье выдали протокол группы и секундомер, отдельно лежала стопка карточек для отметки уколов по ходу боя.

Жеребьевка развела меня в группу из шести участников. Двое москвичей, ленинградец, эстонец и Гелашвили из Тбилиси.

Проверил снаряжение перед началом. Нагрудник казенный, куртка с проводом для электрофиксатора, маска с проверенной сеткой, катушку пристегнул к поясу, проверил соединение с проводом клинка, судья на входе проверил исправность контакта отдельным прибором, прежде чем допустить на дорожку.

С Гелашвили я встретился первым, по расписанию боев. Он вышел на дорожку с той же старой рапирой в чехле, что видел вчера у стенда, но зачетную шпагу взял казенную, как требовал регламент турнира.

Личное оружие на союзных стартах разрешали только для разминки, зачет шел исключительно на проверенном судейской коллегией инвентаре.

Бой начал спокойно, держал дистанцию, как учил Лев Борисович зимой. Рука у меня короче, чем у многих здешних, отступать и ловить на прямой руке проще, чем гнаться за атакой. Судья дал команду, мы встали на исходные линии, отсалютовали и надели маски.

* * *

Гелашвили занял позицию на дорожке номер четыре, привычным движением проверил натяжение провода катушки, качнул клинком, разминая кисть коротким взмахом. Кикнадзе стоял у бортика, скрестив руки на груди, не давал советов вслух.

За годы совместной работы у них давно установился порядок, при котором тренер молчал во время боя и разбирал каждое действие уже после, подробно, по памяти, восстанавливая ход поединка почти покадрово.

Соперник из Пензы фехтовал сдержанно, держал дистанцию длиннее обычного, что для Гелашвили означало необходимость входить в контакт раньше, чем привык. Первые два обмена клинками провел на ощупь, легкими касаниями, определяя жесткость руки соперника и скорость реакции на давление стали.

На третьем касании почувствовал податливость, едва заметное запаздывание ответа. Соперник реагировал на движение клинка чуть позже, чем требовалось для верного парирования.

Провел перевод в открывшийся сектор, короткий, без замаха, с одним лишь поворотом кисти.

– Туше Гелашвили, – объявил судья. – Один‑ноль.

Взгляд на трибуну, короткий, не задерживаясь, привычка, выработанная годами, проверить, заметил ли тренер точку входа в атаку. Кикнадзе едва заметно кивнул, не размывая руки на груди.

* * *

Я проиграл первый укол на переводе, которого не увидел заранее, только почувствовал через легкое давление на клинок за долю секунды до самого касания. Не растерялся, вернулся на исходную линию и выровнял дыхание.

Второй укол взял сам, на длинной атаке с шагом, воспользовался моментом, когда Гелашвили чуть сместил вес назад, готовясь к очередной провокации через касание клинков. Судья зафиксировал укол моей лампочкой, счет сравнялся.

Третий и четвертый уколы получились почти зеркально. Гелашвили снова поймал меня на кистевом движении, малозаметном, будто клинок у него жил отдельной жизнью от корпуса и рук. Я ответил прямой атакой на грани дистанции, длинным выпадом, каким брал Кесслера в Будапеште на последней секунде боя.

Счет три‑два в мою пользу перед решающим отрезком боя. Гелашвили сменил манеру, перестал провоцировать через касание клинков, начал держать дистанцию короче, входить резче, короткими сериями движений кисти. Не давая времени распознать начало атаки по классическим признакам, каким учил Лев Борисович читать соперника через положение ноги или разворот плеча.

* * *

Кикнадзе после третьего пропущенного укола чуть подался вперед у бортика, хотя вслух ничего не сказал. Знак, понятный только Гелашвили за годы совместной работы, означавший необходимость сменить темп, не позволять сопернику диктовать ритм боя через длинную дистанцию.

Гелашвили перестроился, как учили с двенадцати лет по методике, привезенной Кикнадзе с курсов в Москве. Не смотреть на клинок соперника взглядом, а чувствовать через контакт стали о сталь.

Сблизился резче обычного, спровоцировал соперника на защитное движение коротким финтом в плечо, и в момент, когда клинок пензенского пятиборца пошел закрывать верхний сектор, перевел острие вниз, в открывшийся бок.

– Туше Гелашвили. Три‑три.

Кикнадзе у бортика впервые за бой едва заметно улыбнулся, одной стороной рта, привычка, замеченная Гелашвили давно, но никогда не обсуждавшаяся вслух между ними. Тренер считал излишние эмоции помехой концентрации ученика на дорожке.

* * *

Четвертый пропущенный укол заставил меня пересмотреть тактику. Гелашвили начал читать мои движения не по корпусу, а по кисти, самой мелкой, самой незаметной части руки, куда обычные соперники внимания не обращали.

Понял это не сразу, только когда третий раз подряд он реагировал на едва начавшийся перевод раньше, чем клинок успевал сместиться на заметное глазу расстояние.

Перестроил тактику сам. Начал делать ложные движения кистью без намерения атаковать, приучая соперника реагировать на пустые сигналы, чтобы в решающий момент дать настоящий перевод после серии обманных. Заняло два обмена клинками, прежде чем прием сработал.

На счете три‑четыре в пользу Гелашвили провел серию из трех ложных кистевых движений подряд, каждое чуть длиннее предыдущего, приучая соперника к ритму, а на четвертом резко сменил темп, ушел в настоящую атаку прямой рукой, воспользовавшись долей секунды запаздывания реакции.

– Туше Громов. Четыре‑четыре.

* * *

Решающий укол дался тяжелее всего боя. Оба вымотались одинаково.

Три минуты боя на шпаге при плотном контакте клинков требуют не меньше сил, чем короткая дистанция в беге, судья дважды останавливал часы, давая секундную паузу на восстановление хвата, как позволяли правила при потере контакта клинков.

Гелашвили пошел в атаку первым, длинной серией кистевых движений, тем самым приемом, каким взял третий и четвертый уколы. На этот раз не поддался на обманное начало серии, дождался настоящего перевода.