Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 107

План полный, до конца месяца. Никитин расписал так, словно будет стоять рядом каждый день, чтобы проверять выполнение и ставить «ВН» в правом нижнем углу.

Я закрыл тетрадь.

За стеной, на общей кухне, Архипов гремел кружкой, наливал кипяток, размешивал сахар, ложка звякнула о стенки граненого стакана. Потом послышались шаги по коридору, дверь нашей комнаты открылась. Архипов вошел со стаканом чая, сел за свой стол и открыл учебник.

Глянул на меня. На тетрадь у меня в руках. Ничего не спросил. Видимо, уже знал про Никитина, в ДЮСШ к вечеру понедельника знали все.

Я захлопнул тетрадь и положил под матрас, к стене.

В субботу тринадцатого января, я приехал на конкур в армейский манеж войсковой части. Первый раз без Никитина.

Машина ДЮСШ забрала меня в десять тридцать, как обычно. В кузове я ехал один из пятиборцев, старшие воспитанники Никитина в этот день шли по легкой атлетике, не по конкуру. Дорога заняла двадцать минут, по заснеженному тракту за город.

В манеже привычный запах, конский пот, кожа, нашатырь и теплый навоз. Грунт выровнен граблями с утра. Конюх Степан Трофимович стоял у денников, в стеганке и галифе, расчесывал хвост серой кобыле.

Я подошел ближе.

– Здравствуйте, Степан Трофимович.

– Здорово, Громов. – Он не отрывался от хвоста кобылы. Потом отложил гребень и повернулся ко мне.

Посмотрел на меня, потом перевел взгляд на пустое место рядом со мной. Туда, где обычно стоял Никитин в своем сером пальто и шапке‑ушанке, с папкой в левой руке, с пустым правым рукавом, подколотым булавкой.

Места было пусто.

Степан Трофимович ничего не спросил. По лицу видно было, что знает. Слух дошел и сюда, до манежа за городом.

Конюхи, тренеры, шоферы, все между собой связаны, новость такого масштаба расходится за два дня по всей области.

Он молчал секунд пять. Потом отвязал серую кобылу от привязи, вывел из денника в проход.

Зефирка.

– На сегодня вот тебе Зефирка, – сказал Степан Трофимович. – Своя, привычная. Без жребия, тренировочный день, не старт.

Зефирка повела ухом в мою сторону, узнала. Я подошел, кобыла опустила голову, ткнулась носом мне в плечо. Знакомая, спокойная, второй сезон под седлом.

Степан Трофимович подал мне повод.

– Барьеры сам ставить умеешь?

– Конечно.

Конюх кивнул. Развернулся, пошел к конюшне, к своим делам, у него работы и без меня хватало, шесть лошадей, чистка денников, кормежка. Тренировочный конкур без тренера, это уже не его забота, его дело лошадь вывести и сдать.

Я остался один в манеже. С Зефиркой, с пустым конкурным полем, на котором барьеры были разобраны и сложены у боковой стены, жерди в штабеле, опоры с зацепами, наполнители‑чурки в ящике.

Я достал тетрадь из сумки. Открыл на странице с записанной схемой маршрута, той, что записал со слов Никитина в декабре, восемь препятствий по схеме. Чухонец на заходе, тройник в подъем, оксер на ширину, ров с водой, стенка из чурок, связка в два темпа, два одиночных на выходе.

Привязал Зефир к коновязи у входа, чтобы стояла спокойно, пока я работаю.

И стал ставить барьеры. Сам.

Перетаскал жерди от боковой стены к полю, по одной, длинные, тяжелые, крашеные. Расставил опоры по схеме, отмеряя расстояние шагами, как отмерял на тренировках при Никитине и Зорине.

Положил жерди на зацепы, нижние и верхние, по высоте препятствия из тетради. Чухонец метр десять. Тройник три жерди в подъем.

Оксер на два барьера в распор, метр сорок ширины. Ров с водой собрать не мог, воду в манеже не наливали по тренировочным дням, поставил вместо рва канаву‑имитацию из двух жердей на земле.

Стенку из чурок сложил из ящика крашеные деревянные чурки в стопку, как кирпичи.

Работал минут сорок. Один. В пустом манеже, с привязанной у входа стояла Зефирка, которая иногда переступала ногами и фыркала.

Расставил все восемь по схеме и проверил расстояния между ними еще раз, шагами. Поправил оксер, поставил слишком узко, расширил до метра сорока, как в тетради.

Потом отвязал Зефирку. Оседлал потник, седло, подпруга, оголовье, все сам, без коновода. Подтянул подпругу, проверил пальцами. Вывел на разминку.

Разминка шагом, рысью, галопом по периметру, как при Никитине. Потом на маршрут.

Я прошел все восемь препятствий, сам себе тренер. Без человека у бровки с секундомером и блокнотом.

Без знакомых окриков: «Громов, повод короче на заходе», «Выслал поздно, на полтемпа!», «Оксер на ширину, дай ей растянуться». Зефирка шла спокойно, привычно, второй сезон знала и меня, и эти барьеры.

Чухонец и тройник прошли чисто. Оксер Зефирка взяла с запасом, на ширину растянулась.

Канаву‑имитацию перемахнула. Стенка тоже чисто. Связка в два темпа, угадал ногу, прошел оба. Два одиночных опять чисто.

Восемь препятствий, чисто, без штрафных.

Я погасил темп, перевел Зефирку на шаг. Прошел круг шагом, давая ей остыть. Бок у нее ходил ровно, дыхание спокойное.

В манеже было тихо. Никого нет. Только я, лошадь и восемь барьеров, которые я расставил сам по схеме из тетради.

Я расседлал Зефирку, обтер ей спину под седлом сухой тряпкой и отвел в денник. Степан Трофимович подошел из конюшни, проверил кобылу кивнул.

– Сам отработал?

– Конечно.

– Барьеры разбери, как закончил. Сложи к стене, как было.

– Разберу.

Я разобрал маршрут. Перетаскал жерди обратно к боковой стене, сложил в штабель.

Опоры составил рядом. Чурки сложил обратно в ящик. Манеж вернул в то состояние, в каком он был, когда я вошел.

В среду Лев Борисович после фехтования дал мне адрес.

– Областная клиническая больница, улица Лермонтова, дом двадцать восемь. Кардиологическое отделение, третий этаж. Посещения по средам и воскресеньям, с четырех до шести. Виктор Семенович разрешил тебя пускать, я говорил с его матерью, она у него каждый день. Сегодня среда. Хочешь иди.

Я само собой, пошел к четырем.

Областная клиническая больница это серое четырехэтажное здание сталинской постройки, с колоннами у входа и широкой лестницей, занесенной снегом, посыпанной песком.

Над входом вывеска с красным крестом. У дверей гардероб, очередь посетителей сдавала пальто и получала белые халаты в прокат, по правилам больницы.

Я сдал пальто, надел казенный халат поверх пиджака, застиранный, с завязками на спине, коротковатый мне в рукавах. Поднялся по лестнице на третий этаж.

Коридор кардиологического отделения длинный, с высоким потолком, выкрашенный понизу в зеленый, поверху побеленный. Запах карболки, хлорки, поверх них вареная капуста из больничной кухни в конце коридора, и еще тот особый больничный запах лекарств и несвежего постельного белья, который ни с чем не спутаешь.

Вдоль стен деревянные скамьи, на них сидели посетители и ждали. Тускло горели лампы под потолком. По коридору изредка проходила медсестра в белом халате и колпаке, скрипели ее туфли по линолеуму.

У входа в отделение окошко с нянечкой. Я подошел, назвал, к кому.

– Никитин, кардиология, палата шесть, – нянечка глянула в журнал. – Паспорт.

Я подал паспорт. Она записала фамилию в журнал посещений, вернула документ.

– Третья дверь налево. Не больше получаса. Не волновать. Громко не разговаривать.

– Понял.

Я пошел по коридору. Под мышкой у меня была тетрадь по пятиборью, та самая, с планом января. Зачем взял, не думал, просто сунул под мышку, выходя из общежития, как привык брать на тренировки и на разборы.

Палата на четверых. Четыре кровати, по две вдоль противоположных стен, тумбочки между ними.

Высокое окно в торце, с широким подоконником, за окном серый зимний двор больницы, голые деревья и заснеженная скамейка.

Никитин лежал у окна, кровать у дальней стены, справа. Двое других больных спали, третий читал газету, подняв ее перед лицом.

Никитин полусидел, опираясь на подушку, поставленную к спинке кровати, в сером больничном халате поверх белья. Очки в стальной оправе все те же.