Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 106

Последние пятьдесят метров.

Я держался рядом с ним, плечо к плечу. Не обогнал, держался ровно.

Бедра уже горели, дыхалка шла короче, я тащил последние метры на чистом упрямстве, на той самой жесткости, которая нарабатывается не за один сезон.

Финишную ленту мы оба пересекли почти одновременно. Я на полкорпуса впереди.

Я обошел его на финише.

Замедлился до шага, потом до полной остановки. Согнулся, руки на коленях, дыхание через горло, голова между плечами. Бок справа плевался огнем. Ноги тряслись.

Голубев тоже остановился. Согнулся рядом.

Воеводин встал рядом с секундомером:

– Громов – четыре сорок четыре. Голубев – четыре сорок пять.

Я выиграл бег на секунду.

Через десять минут в фойе спорткомплекса главный судья зачитывал итоговый протокол.

– Зональные соревнования «Трудовых резервов» Поволжья по современному пятиборью среди юниоров. По итогам пяти видов, по сумме очков по таблице ЕВСК, личное первенство.

– Третье место Ермолаев Александр, ДЮСШ Кировская область.

Раздались аплодисменты.

– Второе место Голубев Андрей, ДЮСШ‑2 Горьковская область, спортобщество «Локомотив».

Снова хлопки.

– Первое место Громов Алексей, ДЮСШ‑1 Пензенская область, по линии облспорткомитета.

Опять аплодисменты. Никитин молча стоял рядом.

Меня вызвали к трибуне. Врчучили грамоту от облспорткомитета, небольшой и серебристый кубок, с гравировкой: «Зональные соревнования „Трудовых резервов“ Поволжья. Современное пятиборье. Юниоры. Декабрь 1973».

Голубев подошел вторым. Поднялся на ступень ниже и подал мне руку.

– Ты меня переиграл на стратегии, – сказал он тихо.

– Я знал, что у тебя мощный финишный рывок. Не дал тебе копить силы.

– Я не учел, что ты сменишь темп так высоко с самого старта. Я думал, ты начнешь к четырехстам и тогда я тебя достану.

– Я знаю, что ты так думал.

– Угу. – Он кивнул. – На следующих стартах я не повторю эту ошибку. Учту.

– Давай‑давай. Я придумаю что‑нибудь новенькое.

После награждения фотография всех призеров на ступенях. Местный газетчик с «Зорким‑2», вспышка.

В машине обратно к ДЮСШ Никитин не разговаривал. Сидел напротив меня в салоне «Москвича‑412» спорткомитета и смотрел в окно. Кубок я держал на коленях, тяжелый, прохладный.

В общежитии, в комнате, Архипов читал учебник. Поднял на меня глаза.

– Ого, поздравляю! Выиграл?

– Выиграл.

Он закрыл учебник. Подошел к моему столу и посмотрел на кубок.

– Какой маленький. На союзном будут больше.

– Твоими устами…

Он сел обратно за свой стол.

Я снял куртку. Открыл тетрадь. Перешел на страницу третьего дня, стрельба, бег. Записал все, что произошло за день.

В конце страницы указал отдельной строкой:

«Голубев главный соперник на РСФСР в феврале. На шпаге все будет иначе, чем на рапире. Стрельба в Горьком, по горьковским правилам, может быть с пистолета, надо узнать заранее. Финишный рывок у Голубева работает, у меня нет. Стратегия: не давать копить силы. Темп с первого круга».

Закрыл тетрадь. Сунул под матрас, к стене.

В коридоре кто‑то зашаркал в тапках, хлопнула дверь. За окном низко шумел завод, в ночную смену, и было слышно, как тепловоз дважды коротко прогудел в депо, переставляя вагоны.

Глава 17

В понедельник, восьмого января, я пришел на плановую тренировку в ДЮСШ к восьми утра. Первая после зональных, первая в новом году. По плану фехтование с разбором у Никитина, потом теория.

Поднялся на второй этаж. В коридоре пусто, каникулы у младших групп еще шли, занимались только старшие и группа спортивного совершенствования. Дверь под номером двадцать четыре, Никитина, была закрыта, но не заперта, виднелась щель между дверью и косяком.

Я постучал. Из‑за двери раздалось не никитинское «заходи», а послышался другой голос:

– Войдите.

Я открыл дверь.

За столом Никитина сидел Лев Борисович. В своем темно‑синем тренировочном костюме, без фехтовальной куртки, с сумкой, поставленной у ножки стола.

Сидел не на месте Никитина в кресле, а сбоку, на стуле для посетителей, развернутом к окну. Смотрел в окно, на серый январский двор за стеклом.

– Громов. – Он повернулся. – Вот и ты. Заходи и садись.

Я не сел, а остался стоять у двери.

– А где Виктор Семенович?

Лев Борисович не стал тянуть. Он не из тех, кто ходил вокруг до около.

– В больнице с воскресенья. Инфаркт. – Он сказал это ровно, не повышая и не понижая голоса. – Случилось в воскресенье днем, у него дома, на Карла Маркса. Мать вызвала скорую. Увезли в областную клиническую, кардиологическое отделение. Состояние, по последним сведениям, стабильное. Когда вернется к работе, неизвестно. Может, через месяц, может, дольше. С таким диагнозом не угадаешь.

Я стоял у двери.

– Я буду также вести по фехтованию, как и раньше, – продолжил Лев Борисович. – Твои часы остаются у меня по средам. Остальные дисциплины все также по‑прежнему, тренируешься по своим направлениям, как и до этого. Никто никуда не делся. Но общего плана, который вел Виктор Семенович, теперь нет. То есть план есть, он расписал январь до конца, три недели назад. А свести все виды, корректировать нагрузку, держать тебя в целом, этим занимался он один. Этого пока никто за него делать не будет.

– То есть я сам должен буду.

– Получается, что так. По отдельным видам с тренерами, как обычно. – Лев Борисович встал со стула и взял свою сумку. – Тренируйся по плану, который у тебя в тетради. Виктор Семенович его расписал до конца месяца. До РСФСР в феврале меньше шести недель. Сбивать подготовку нельзя. Я по фехтованию веду как вел. Остальное добивай сам.

Он подошел к двери и остановился рядом со мной.

– Громов, ты в группе спортивного совершенствования. Это значит что спортсмен сам отвечает за свою подготовку. Тренер ведет, но работает спортсмен. Виктор Семенович вкладывал это в тебя два года. Сейчас проверим, получилось у него или нет.

Он вышел.

Я остался один в тренерской.

Посмотрел на стол Никитина. Все стояло, как всегда.

Папка с моим личным делом слева, ровно, углом к краю стола. Чернильница, перо в стакане. Печатная машинка «Москва» с заправленным листом.

Стопка папок личных дел старшей группы. Карты на стенах, стадион «Локомотив», манеж войсковой части, область с флажками. Кресло за столом пустое, отодвинутое чуть в сторону, как Никитин его оставлял, вставая.

Все на своих местах. Только за столом никого.

Я закрыл дверь тренерской, спустился вниз и пошел в фехтовальный зал. По плану сейчас фехтование. Лев Борисович уже был там, разбирал инвентарь со стойки.

Тренировка шла по плану.

Вечером в общежитии я открыл тетрадь.

Январь расписан Никитиным до конца месяца. Он сделал это еще в декабре, перед зональными, как делал всегда, на месяц вперед, по дням и часам. Страница за страницей, ровным печатным почерком, написано синим карандашом.

В понедельник восьмого фехтование, затем разбор. Во вторник девятого бег утром, плавание днем. Среда десятого фехтование, теория.

Четверг одиннадцатого бег, плавание и поворот в большом бассейне. Пятница двенадцатого стрельба, винтовка и пистолет. Суббота тринадцатого конкур, выход на манеж. В воскресенье выходной.

И так до конца января. Четыре недели. С указанием нагрузки на каждый день, с пометками «интервалы по триста, восемь повторов», «пистолет четыре серии, цель сорок очков», «конкур связка три барьера, отработать ногу на заходе», «фехтование переход на шпагу, начать с Львом Борисовичем».

Никитин писал это три недели назад. Когда писал не знал, что восьмого января будет лежать в кардиологии. Писал как обычно, на месяц вперед, не думая, что не сможет вести сам по этому плану.

Я перечитал план страницу за страницей. От восьмого до тридцать первого. Все было на месте, каждый день, дисциплина и нагрузка.