"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Сухов Александр Евгеньевич - Страница 95

Гольдман подвинул ко мне тонкую брошюру в серой обложке. На обложке значилось: «В. Ильин. Две тактики социал-демократии в демократической революции. Женева, 1905».

Я брошюру взял. Открыл первую страницу. Прочитал первый абзац. Положил рядом.

— Прочту в дороге. Спасибо.

— Я Вам её ещё одну привёз, в подарок от меня. С пометкой моей. Я там одно место подчеркнул, которое мне особенно лежит на сердце.

— Спасибо, Хаим Аронович.

Помолчали.

— Второй вопрос. Что у Вас по партии в России?

Гольдман долго думал.

— Николай Иванович. У нас сложная картина. Социал-демократы после раскола девятьсот третьего года живут как две разные партии, хотя формально считаются одной. У нас, у меньшевиков, в России подпольная сеть сильнее, людей больше, газет больше. У большевиков людей меньше, но они более организованы и более идейны. После Манифеста о Думе ситуация у обоих изменилась. У нас многие хотят выходить в легальное поле, готовиться к выборам, отказываться от подпольной работы. У большевиков большинство против выхода в легальное поле, они считают Думу обманом. Но Ленин в Женеве, по моим сведениям, держит более гибкую позицию: он не против использования Думы в качестве трибуны, при сохранении партии в подполье.

— А в крае у нас социал-демократические кружки есть?

— Есть, Николай Иванович. У Вас во Владивостоке Союз освобождения рабочих, около двухсот членов. У Вас в Хабаровске небольшая социал-демократическая группа, около сорока. У Вас в Никольске несколько ячеек на железной дороге. В целом по краю человек шестьсот.

— Это много меньше, чем в Петербурге?

— В Петербурге у нас тысячи. В Москве тоже тысячи. Но у Вас в крае шестьсот хорошо организованных людей при общем населении в полтора миллиона это не так мало.

— И эти люди ко мне как относятся?

Гольдман улыбнулся.

— Николай Иванович. Эти люди к Вам относятся обыкновенно противоречиво. Они Вас как высшего царского чиновника, на словах, должны ненавидеть. На деле они Вас по-человечески уважают, потому что Вы в их крае за пять лет навели порядок без расстрелов, школы открыли, налоги не повысили, к китайцам и нанайцам относитесь по-человечески. Они между собой Вас обсуждают как загадочную фигуру, которая не вписывается в их теоретическую картину мира. Им проще было бы, если бы Вы были обыкновенным сатрапом.

— Не обижаются на меня за то, что я их не сатрап?

— Обижаются, Николай Иванович. Но эта обида у них в гомеопатических дозах. У них на других чиновников обиды покрепче.

Мы оба тихо засмеялись.

— Третий вопрос, Хаим Аронович. У Вас в Петербурге у меня будет полтора-два месяца. Я там буду видеть государя, Витте, Куропаткина. Я там, может быть, останусь дольше, если государь меня попросит. Я хочу, чтобы у меня в Петербурге была встреча с одним-двумя людьми из социал-демократов. Не Вами, Вы у меня и так есть. С другими. Двумя-тремя, не из самых известных, но из тех, кто умеет думать ясно и кто умеет хранить тайну. Я хочу с ними поговорить о будущем. Без всяких обязательств с обеих сторон. У меня к ним будут свои мысли, у них ко мне свои.

Гольдман долго смотрел на меня. Потом сказал:

— Николай Иванович. У меня в Петербурге для Вас есть два человека. Первый Леонид Борисович Красин, инженер, тридцать пять лет, у большевиков. Второй Юлий Осипович Цедербаум, его все зовут Мартов, тридцать два года, у меньшевиков. С обоими я в обыкновенных служебных отношениях, мне их встретиться с Вами организовать нетрудно. Оба понимают, что значит закрытая встреча. Оба умеют слушать и говорить.

— А третий?

— Если хотите третьего: Александр Иванович Гучков, тридцать четыре года, не социал-демократ, но из тех, у кого голова не пустая. Я с ним лично не знаком, но его рекомендовал Витте.

— Подумаю. Спасибо.

Мы посидели ещё с полчаса. Гольдман мне рассказал о своих делах: аптека на Литейном работает, доход обыкновенный, у него самого ноги к зиме отказывают, и он подумывает о переезде к старшей дочери в Одессу. Я ему предложил: если переезжать в Одессу, я ему туда буду продолжать писать, и наша линия не оборвётся; в Одессе у меня тоже есть свои знакомые торговцы, через которых можно перебрасывать корреспонденцию. Гольдман согласился.

В одиннадцать часов вечера я с ним простился. Мы обнялись. Это была у меня с ним первая встреча, на которой мы обнялись, и она была вторая в моей жизни вообще, после хабаровской три года назад.

— Хаим Аронович. Я в Петербург приеду через четыре дня. Дайте о себе знать через Северцова, я буду ждать.

— Дам.

Я вышел из купеческого дома в обыкновенный московский переулок. Извозчик ждал. Я сел и поехал в гостиницу.

В гостинице у меня в номере горела лампа. Северцов уже спал. Я разделся, лёг, не сразу заснул.

Я думал о том, что у меня впереди в Петербурге. Государь. Витте. Куропаткин. Красин или Мартов через Гольдмана. Может быть, Гучков. Может быть, ещё кто-нибудь, о ком я сейчас не знаю.

Это была у меня первая поездка в столицу не для того, чтобы получить рескрипт или попросить о деньгах. Это была у меня первая поездка как у человека, который Россию знает не хуже государя и которому государь сам пишет «настаивай». У меня в этой второй жизни шло пятое лето, и я впервые в ней ехал к государю не за чем-то, а с чем-то.

С чем именно, я ещё точно сам не сформулировал. Но я знал, что у меня в Петербурге за полтора-два месяца это сформулируется.

С этой мыслью я заснул.

Глава 14

В Петербург я приехал двадцать первого сентября.

Город меня встретил низким небом, мелким дождём и серыми каменными фасадами, какие я в моей советской памяти знал по фотографиям и по двум поездкам, которые у меня в этом теле были раньше: первая в зиму девятьсот первого года, вторая летом девятьсот третьего. В обе те поездки я Петербург не любил. У меня к нему было обыкновенное приамурское отношение: красиво, но не по-нашему, и слишком много царедворцев на квадратную версту. В эту поездку Петербург мне начал нравиться. Не сам по себе, а тем, что я в нём в этот раз был не просителем.

На вокзале меня встречали Куропаткин и Витте. Это было редкостью: военный министр и председатель Совета министров одновременно на Николаевском вокзале по случаю приезда одного приамурского генерал-губернатора. Я их обоих обнял. Сначала Куропаткина, который мне был ближе по службе и по годам. Потом Витте, который был на десять лет моложе, и которому я с осени относился уже не как к министру финансов, а как к товарищу по делу.

— Николай Иванович.

— Алексей Николаевич. Сергей Юльевич.

Витте посмотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. У Вас лицо хорошее. Я Вас ожидал увидеть утомлённым после двенадцатидневной дороги.

— Я по дороге отдыхал. Кречетов меня заставлял.

— Кречетов где?

— Кречетов с Артемием идут за мной. У них дорожный сундук.

Артемий с Кречетовым через минуту подошли. Кречетов, увидев Витте, чуть наклонил голову; он Витте лично не знал, но знал по газетам и по моим разговорам. Витте подошёл к нему, пожал руку.

— Дмитрий Львович. Спасибо, что согласились приехать. Я Вам безмерно благодарен.

— Бросьте, Сергей Юльевич. Я к Вашему сыну поеду сегодня же вечером, если позволите.

— Позволю.

Куропаткин стоял рядом и улыбался. У него за последние месяцы лицо посветлело: ему в Петербурге, видно, стало легче, без той постоянной угрозы выезда на фронт, какую он чувствовал прошлой весной.

Витте мне сказал тихо:

— Николай Иванович. У меня для Вас приготовлена квартира в моём доме на Каменноостровском. Я там Вам выделил отдельные комнаты, чтобы Вы у меня жили как у себя. Государь хочет Вас принять послезавтра, в среду, в Царском Селе. До этого у Вас два дня.

— Спасибо, Сергей Юльевич. Я у Вас в доме поселюсь. Кречетова Вы заберёте к себе ближе к больному, я полагаю.

— Заберу. Я его в комнатах рядом с детской поселю.