"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Сухов Александр Евгеньевич - Страница 94

Подписал. Отправил.

Ответа я не ждал. Я знал по моей памяти, что Рожественский был человек упрямый, прямой, военный, не привыкший слушать обходных советов. Я ему писал не для того, чтобы он повернул. Я ему писал для того, чтобы потом, если будет катастрофа, у меня на совести было: я попробовал.

Цусима случилась четырнадцатого мая. И не такая, как в моей памяти.

Подробности я узнал из телеграммы Витгефта пятнадцатого. Эскадра Рожественского, пройдя через Цусимский пролив, столкнулась с японским флотом адмирала Того в десять утра. Бой длился до сумерек. К ночи русские потеряли четыре броненосца («Ослябя», «Бородино», «Александр III», «Орёл»), один крейсер и три миноносца. У японцев было повреждено пять кораблей; «Микаса», флагман Того, получила серьёзные повреждения от прямых попаданий шестидюймовых снарядов с «Орла». Рожественский был ранен в голову и эвакуирован на миноносец. Командование принял контр-адмирал Небогатов. Утром пятнадцатого Небогатов с остатками эскадры (восемь кораблей, в том числе три броненосца береговой обороны и крейсер «Аврора») пошёл на прорыв и пробился во Владивосток через северную часть Японского моря. Дошли семь кораблей, один миноносец затонул от полученных повреждений на полпути. Всего погибло около двух тысяч русских моряков, три с половиной тысячи в плен не попало (потому что они на затонувших кораблях). Японцы захватили эскадру Рожественского не полностью, как в моей памяти, а только её хвост: два устаревших броненосца береговой обороны под флагом Энквиста, которые из-за поломки в машинах не смогли пройти за Небогатовым.

Это была не Цусима моей памяти. Это была половина Цусимы.

Я прочёл телеграмму. Долго молчал.

Я подумал, что я в этой страничке проиграл и выиграл одновременно. Проиграл, потому что бой произошёл и две тысячи человек погибли. Выиграл, потому что эскадра не погибла целиком, четверть её прорвалась во Владивосток, и в наших морских силах на Тихом океане остался серьёзный костяк. И флагман Того был повреждён, что у японцев тоже сыграет в дальнейшей переговорной позиции.

Что в этом было моим, а что не моим, я не знал. Может быть, моё письмо Рожественскому до него дошло, и он перед боем что-то поправил в построении эскадры. Может быть, не дошло, и я тут ни при чём. Может быть, дошло, но он его игнорировал, и поправил по своему собственному рассуждению. Это уже было неважно.

Важно было одно: после такой Цусимы Россия в переговорах не сидит как проигравшая. Россия сидит как сторона, у которой большие потери, но с морским костяком на Тихом океане, с устойчивым сухопутным фронтом, с Артуром в наших руках и с Мукденом в наших руках. Японцы у нас в переговорах ничего серьёзного не вытянут. Они согласятся на мир без территорий, без контрибуций, может быть, с какой-нибудь обыкновенной формальной уступкой по железной дороге.

В конце мая через посредничество Рузвельта начались переговоры. Витте поехал в Портсмут.

Я ему перед отъездом отправил длинное письмо со своими соображениями. Я писал, что Россия может уступить японцам южную часть КВЖД (от Чанчуня к югу), потому что эта часть в наших руках всё равно мешала: оттуда было плохо защищать. Я писал, что Россия не должна уступать ни Сахалина, ни Курил, ни рыболовных прав. Я писал, что Россия должна потребовать от Японии возмещения военных расходов в форме льготных торговых тарифов на двадцать лет. Я писал, что Россия должна потребовать гарантий нейтралитета Кореи и обязательства Японии не строить там военно-морских баз. Я писал, что по Артуру Россия не уступает: Артур наш, и точка.

Витте мне ответил коротко: «Николай Иванович. Я Ваши соображения принимаю целиком. Это будет наша позиция. Спасибо. Витте».

В Портсмуте Витте торговался шесть недель. К концу июля договор был подписан. Условия были близки к тем, что я предлагал. Россия уступила Японии южную часть КВЖД от Чанчуня. Сахалин остался наш целиком. Корея была объявлена нейтральной, без права Японии содержать там военные базы. Япония обязалась льготными тарифами на двадцать лет в торговле с Россией.

Это был мир для России почётный. Не победный, но почётный. Япония выходила из войны с приобретением одной железной дороги, без территорий, без контрибуций, с обязательствами, ограничивающими её свободу действий.

Государь в Петербурге Витте за это лично благодарил. Витте, как мне писал Куропаткин, после Портсмута впервые за десять лет получил у государя возможность говорить открыто, и государь его слушал.

В моей советской памяти Витте после Портсмута получил графский титул с прибавлением «Полусахалинский» в насмешку. В этой жизни он получил графский титул без всяких прибавлений и был назначен председателем Совета министров, на тот пост, который в моей памяти был учреждён в октябре того же года при совсем других обстоятельствах. У него теперь была реальная исполнительная власть, и она была у человека, с которым у меня обыкновенно тёплые отношения.

Это было невероятно. Я в этом мае-июле, сидя в Хабаровске, наблюдал, как у нас в России одна за другой переписывались страницы, которые в моей памяти были тяжёлыми, а в этой жизни оказывались лёгкими.

В августе мне пришло письмо от Витте.

'Дорогой Николай Иванович. Я Вам пишу из моего нового кабинета председателя Совета министров. У меня к Вам один деловой и один частный вопрос. Деловой: государь хочет Вас видеть в Петербурге. Он мне об этом сказал три раза за последний месяц. Я ему ответил, что я знаю, что Вы устали в крае за пять лет, и что я бы не настаивал. Он мне в третий раз сказал: настаивай. Поэтому я Вам пишу: государь Вас вызывает. Не приказом, а просьбой. Когда Вы можете приехать?

Частный вопрос: у меня дома болеет старший сын. Доктор Кречетов, который у Вас в Хабаровске работает, я слышал, специалист по детским болезням. Не мог бы он мне в Петербург на месяц-два приехать на консультацию? Я ему за это заплачу, как он сам сочтёт. Я Вас прошу как друг.

Витте'.

Я письмо прочёл два раза.

Государь меня вызывает. Витте просит Кречетова. У меня в Хабаровске за прошедшие три месяца обстановка устаканилась: война кончена, фронт стоит, край работает в обыкновенном режиме. Селиванов и Северцов могут управлять без меня два-три месяца.

Я понял, что мне время.

Поехал я в начале сентября. Северцов со мной, Артемий со мной, Кречетов согласился ехать тоже (он в Петербурге собирался остановиться у Витте на три недели, потом вернуться).

Поезд шёл двенадцать суток. По дороге я опять останавливался: в Никольск-Уссурийском у Михеева, в Иркутске у генерал-губернатора Иркутского края Кутайсова (с которым у меня была своя обыкновенная переписка), в Челябинске у губернатора Самарина (тоже свой), в Москве у Гольдмана (который специально для встречи со мной приехал из Петербурга, мы виделись в доме одного из его доверенных лиц).

Встреча с Гольдманом в Москве была у меня самая важная за всю дорогу. Мы с ним сидели в маленькой комнате обыкновенного купеческого дома на Маросейке, при единственной свече, пили жидкий чай и говорили четыре часа.

Гольдману было шестьдесят два года. Я его в моей жизни видел во второй раз. Он был маленький, седой, с тонкими руками, с быстрыми умными глазами за круглыми очками. На столе у него лежала пачка табаку, которую он не открывал.

— Хаим Аронович. Спасибо, что приехали.

— Не за что. Это я Вам должен за всё последнее время.

— Бросьте. Это мы оба должны друг другу.

— Бросаю.

Мы помолчали.

— Хаим Аронович. У меня к Вам сегодня несколько вопросов.

— Слушаю.

— Первый. Тот человек в Женеве, которому я с декабря пишу. Что у Вас по нему сейчас?

Гольдман подумал.

— Он за прошедшие восемь месяцев получил от Вас шесть писем. Все прочёл. Все, видимо, перечитывает: посредник в Цюрихе видел у него на столе все Ваши шесть писем, разложенные в порядке. Тот человек о Вас не спрашивает; он только просил передавать благодарности за каждое письмо. Один раз он попросил посредника узнать, можно ли тому русскому человеку послать его новую брошюру. Я Вам её привёз. Вот.