Леонид: Испания 2 (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 53

— По радио.

В командном пункте стало тихо. Рычагов, привалившийся к дверному косяку, коротко хмыкнул.

— На И-15 радио нет.

— На И-17 оно есть, — пояснил я. — На всех шести. Приёмник и передатчик на каждой машине, а не одна коробка на весь отряд.

— Шесть, — повторил Смушкевич без всякого выражения. — Обещанных.

Я не стал распространяться, что вытащил машину из секретного состояния почти силой. Что две первые цельнометаллические — по сути, опытные экземпляры, а их отправку в Испанию Сталин разрешил под мою личную гарантию.

— В ближайшее время они будут здесь, с летчиками-испытателями и техперсоналом — лишь коротко сообщил я.

— Шестью самолётами Мадрид не прикроешь, — сказал Смушкевич.

— Шестью — нет. Но шесть истребителей, которых с земли ведут прямо на цель, — это уже кое-что. А когда придут радиостанции на командирские И-15, тем же способом будем водить и группы.

Это впечатлило Якова Владимировича. Подойдя к карте, он несколько секунд молча смотрел на неё.

— В этом есть смысл, — наконец, сказал он. — Только с одним условием: никаких длинных команд. Мои лётчики впервые услышат в наушниках человеческий голос. Если он начнёт диктовать им диспозицию, они выключат приёмник.

— Согласен. Нужна дисциплина в эфире, минимум сведений: сектор, курс, высота, число целей, и все. Остальное решает ведущий.

— Тогда мы сработаемся.

— Есть ещё одно. Берзин предлагает передать всю линию постов вам.

Смушкевич поднял брови.

— Мне? У меня своих забот хватает. Три площадки, машины в ящиках и лётчики.

— Поэтому и вам. Берзину эта линия — одно дело из ста сорока. Вам она нужна каждое утро. У хозяина, сами знаете, всегда все работает лучше!

— Хорошо. Дайте связистов и одного ответственного, с которого можно спросить головой. Остальное сделаю сам.

Через полчаса разговора мне стало окончательно ясно: командовать здесь боевой работой будет именно он. И слава богу. Мне хватало забот и без попыток изображать авиационного начальника.

В тот же вечер я диктовал телеграмму в Москву. Просил ускорить отправку шести разрешённых И-17, радиостанций для командирских И-15, связистов и имущества для пункта наведения. Отдельно потребовал зенитные пулемёты и автоматы для прикрытия Сото.

— Автоматы быстро не дадут, — заметил Смушкевич. — Двадцатипятимиллиметровые, я слышал, только-только пошли в серию. Их сейчас просят все и отовсюду.

— Тогда пусть присылают хотя бы ДШК. А до этого рассредоточьте самолёты. Ни одной ровной линейки вдоль полосы. Каждому звену — своя стоянка, капонир, маскировочная сеть и запасной выезд.

— Укрытия надо строить.

— Вот и стройте. Земли здесь хватает. Рабочих наберём в Мадриде, через профсоюзы и за плату. Люди сидят без работы, а копать умеют все.

Телефонист протянул мне ещё один бланк. Первый пост новой сети уже вышел на связь, но сообщал пока только о собственной готовности. Два других искали кабель, четвёртый не мог договориться с хозяином фабричной трубы.

Линия строилась совсем не так, как это описывают в наставлениях.

Первый пост поставили на колокольне в Вильяверде, у самой Толедской дороги. Настоятеля к тому времени в приходе уже не было — куда он делся, я предпочёл не выяснять, — зато нашёлся церковный сторож, который знал, где лежит ключ от лестницы, и за две недели вперёд оплаченного жалованья согласился считать самолёты. Телефон туда протянули к вечеру, сняв провод с линии, которая всё равно уходила на занятую противником сторону.

Со второй точкой, фабричной трубой в Карабанчеле, вышло хуже. Хозяин фабрики оказался жив, находился в Мадриде и категорически возражал против того, чтобы посторонние лазили по его трубе с телефонным аппаратом. Никитин, тот самый связист, которого Берзин отдал мне в ответственные, потратил на переговоры полтора дня, а потом просто привёл на фабрику двоих из профсоюзного комитета. Хозяин перестал возражать через четыре минуты. Никитин сказал мне об этом с таким лицом, будто извинялся за неаккуратно решённый вопрос. Я ответил, что «война».

Дальше пошло полегче. Устроили пост на водонапорной башне в Хетафе, затем — на господствующей высотке у Эстремадурской дороги, где наблюдателям пришлось выкопать себе щель, потому что позиция простреливалась. И пошло-поехало: пост в Алькала-де-Энарес, затем у Колменар-Вьехо, прикрывавший северное направление и ещё два поставили ближе к Сото — на случай, если противник обойдёт основные направления.

Секторы я запретил нумеровать. Испанский наблюдатель, взволнованный и по-южному быстрый, путал цифры на второй же минуте разговора. Вместо номеров дали названия дорог: Толедская, Эстремадурская, Валенсийская, Ла-Корунья, Сарагосская. Дорогу человек видит из окна и знает с детства. Спутать её нельзя.

Наблюдателей учили три дня. Учили немногому. Считать самолёты — не «много», а именно считать, до двадцати, а если больше, говорить «больше двадцати». Определять курс по тем же дорогам: «идут на Толедскую», «идут от Ла-Коруньи на город». Оценивать высоту грубо, в тысячах, и не стесняться ошибиться. Про типы машин я сразу приказал не спрашивать. Пусть говорят «двухмоторные» и «одномоторные» — этого хватит, а угадывание превращает донесение в художественную литературу.

В домике командного пункта в Сото поставили большой стол, накрыли его картой под стеклом и посадили рядом двух испанок-телефонисток из мадридской телефонной компании — обе прекрасно говорили по-французски, и это оказалось важнее всякой подготовки. Донесения ложились на карту цветными фишками. Через минуту после звонка любой человек, вошедший в комнату, видел, где противник, сколько его и куда он идёт.

Первые двое суток система работала отвратительно. Пост в Хетафе трижды объявил тревогу по нашим же машинам, возвращавшимся с передовой. Колменар-Вьехо доложил о восемнадцати бомбардировщиках, которых не подтвердил никто. На Эстремадурской дороге наблюдатель уснул, а сменщик его не разбудил, и оба потом божились, что не спали, а «наблюдали за горизонтом лёжа».

Смушкевич смотрел на это молча и не вмешивался. Только на третий день сказал:

— Начинает походить на полноценную службу наблюдения!

На четвёртый день пост в Вильяверде дал первое настоящее донесение. Одиннадцать минут до подхода. Пока телефонистка втыкала фишки, дежурное звено уже разбегалось по полосе, а два И-15 с южной стоянки успели набрать три тысячи и встретили итальянцев не снизу, задирая нос, а сверху и со стороны солнца.

Сбили одного. Может быть, и не сбили — он ушёл со снижением, дымя, и Захаров, разумеется, отказался засчитывать. Но впервые за всё время нас не застали врасплох, и это стоило дороже любого сбитого.

А ещё через два дня в Сото пришли И-17.

Их перегнали из Картахены, где машины собирали в закрытом ангаре под охраной, и заходили они на посадку по одной, с интервалом, как на смотру. Всё поле бросило работу. Механики стояли и смотрели, задрав головы, лётчики — тоже, и никто не сделал ни одного замечания насчёт дисциплины, включая меня.

Первым зарулил и спрыгнул на землю успевший загореть под андалузским солнцем красавец Серов.

— Здравствуйте, Леонид Ильич. Вот, как обещал, привёз вам шесть штук. Целых, новеньких. Муха не сидела!

— Целых — это хорошо, — сказал я. — Теперь надо, чтобы они такими и остались.

Псле первых знакомств и осмотра новой матчастимы прошли в здание КП, где устроили совещание.

Первым делом я огласил правила секретности. Для И-17 отводилась отдельная стоянка на дальнем краю поля, за оврагом, с собственными капонирами и собственной маскировочной сетью. Охрана — своя, из надежных бойцов, испанцев в оцепление не ставить.

— К самолётам не допускать никого, кроме шести пилотов и назначенных механиков; список — на бумаге, у начальника охраны, и всякий, кого в списке нет, разворачивается независимо от количества звёздочек и красных ромбов. Испанских авиационных начальников, если приедут смотреть, вежливо принимать на КП. Самолеты держать под брезентом, никого к машинам не подводить! — сообщил я.