Предатель. Оклеветанная Жена. Книга 2 (СИ) - Лаврова Алиса - Страница 56

Внезапно замечаю: древние руны под ногами начинают слабо светиться. Бледно-голубое сияние, почти незаметное, пульсирует в такт моему сердцебиению. Розовые линии на шее откликаются — сначала теплом, потом жаром,. Кожа горит, будто к ней прикладывают теплое железо. Змей внутри меня напрягается, словно... прислушивается к чему-то за гранью моего восприятия.

— Что-то не так? — спрашиваю я его мысленно, стараясь скрыть нарастающую тревогу.

— Эти руны... их не должно здесь быть, — его голос дрожит от напряжения. — Это письмена Первородных, тех, кто существовал до начала времён. До Великого Разлома. Они старше меня. Старше этого мира.

Впервые за все недели нашего вынужденного сосуществования я слышу в голосе Змея растерянность, граничащую со страхом. Его тревога передаётся мне волнами холода, заставляя сердце биться быстрее. Я научилась различать тончайшие оттенки его эмоций, и сейчас в нём нет обычной древней уверенности. Это пугает сильнее, чем его ярость, сильнее, чем привычное презрение.

— Смотрите! — Сайрус внезапно останавливается и указывает на край обрыва. Его голос срывается от волнения.

Подхожу ближе — и забываю, как дышать.

Внизу, в глубокой чашеобразной долине, защищённой от ветров кольцом скал — зелень. Настоящая трава, пусть чахлая и серовато-бурая, пусть редкая, но живая! Между пучками травы виднеются крошечные полевые цветы — бледно-жёлтые, почти прозрачные, но упрямо тянущиеся к скрытому за тучами солнцу. И только теперь, прислушиваясь к ощущениям, понимаю: здесь нет привычного пепла, нет едкого привкуса гари, раздирающего горло при каждом вдохе. Воздух чистый — не идеальный, но достаточно чистый, чтобы дышать без боли.

Колени подгибаются — от облегчения или от страха? В глазах щиплет, и я понимаю, что плачу. Когда я в последний раз видела что-то живое, кроме людей и тварей Пустоши? Кажется, прошла целая вечность.

— Как такое возможно? — шёпотом спрашивает Рольф, и в его голосе звучит почти религиозный трепет.

— Каким-то образом сам Кархан защищает это место, — отвечает Сайрус, не отрывая взгляда от долины. — Древняя магия портала создаёт барьер, не пускающий скверну.

Он несколько мгновений стоит неподвижно, заворожённо глядя на открывающуюся картину, словно боится, что она исчезнет, стоит только моргнуть. Потом встряхивает головой, приходя в себя. — Пошли. Спуск будет адски трудным. Ступайте осторожно, проверяйте каждый выступ, прежде чем переносить на него вес. Здесь есть уступы — цепляйтесь за них, но помните: многие из них крошатся от прикосновения.

Я смотрю на почти отвесную скалу и понимаю: когда-то здесь была лестница. Следы ступеней, вырубленных в камне, ещё различимы внизу — ровные, геометрически правильные углубления. Но здесь, на высоте, время и эрозия сделали своё дело, оставив лишь острые, крошащиеся выступы и предательски скользкие участки. До дна долины не меньше тридцати метров. Голова начинает кружиться от одного взгляда в эту пропасть.

Сайрус поворачивается ко мне, и я вижу, как дрожат его руки — не от страха, от напряжения.

— Ты справишься?

— Да, — твёрдо отвечаю я, хотя внутри всё сжимается от ужаса. — Мне будет гораздо проще, чем вам у меня нет груза.

Цепляюсь за выступы, пока пальцы не начинают неметь. Острые края камней режут ладони до мяса. Кровь делает и без того скользкие камни ещё опаснее. Истинный свет мгновенно затягивает порезы, но боль остаётся — накапливается слой за слоем, окончательно изматывая измученное тело. Даже постоянная подпитка из камней в поясной сумке помогает слабо — силы уходят быстрее, чем восстанавливаются.

Спускаемся мучительно медленно. Каждый метр даётся с боем. Сайрус пытается найти безопасный маршрут, но камни осыпаются под его весом. Несколько раз он едва не срывается, спасаясь только чудом.

В какой-то момент — мы уже преодолели две трети пути — нога Рольфа соскальзывает с покрытого влажным мхом выступа.

Время замедляется.

Вижу, как его глаза расширяются от ужаса. Как пальцы судорожно ищут опору и не находят. Как рот открывается для крика, который он не успевает издать. Как его тело начинает падать назад, в пустоту.

Не думая, бросаюсь вбок. Мои пальцы смыкаются на его запястье в тот самый миг, когда он окончательно теряет опору. Вес его тела едва не вырывает меня из расщелины, в которой я закрепилась. Что-то хрустит — его сустав или мой? — но я держу. Вливаю в него весь оставшийся свет, чтобы дать силы. Мышцы в руке горят огнём, плечо, кажется, вот-вот вывернется из сустава, но я держу.

— Держу тебя! — кричу сквозь стиснутые зубы. — Не отпущу! Найди опору!

Он барахтается в воздухе бесконечные секунды, потом его нога находит крошечный выступ. Потом вторая. С нечеловеческим усилием подтягиваю его вверх, пока он не может ухватиться за край свободной рукой.

Мы оба дрожим — от напряжения, от ужаса, от облегчения. Несколько мгновений просто смотрим друг на друга, тяжело дыша. Весь свет внутри меня выгорел, и я сама едва держусь.

— Второй раз за день спасаешь, — выдыхает он.

Когда наконец ноги касаются твёрдой земли долины, колени подкашиваются окончательно. Падаю прямо в траву, не в силах устоять. Она жёсткая, колючая, серая, но живая! Хватаю пригоршню, подношу к лицу, вдыхаю запах. Пахнет землёй. Пахнет жизнью. Пахнет домом. Пахнет тем временем, когда мир для меня ещё не превратился в пепел.

— Лейла, — голос Сайруса звучит странно. — Посмотри.

Поднимаю голову — и сердце пропускает удар. Потом ещё один. Потом забывает, как биться вообще.

Кархан.

Встаю на подгибающиеся ноги и медленно, словно во сне, подхожу к грандиозному сооружению.

Три концентрических круга из монолитов чёрного обсидиана возвышаются передо мной. Каждый камень — выше трёх человеческих ростов, не меньше десяти метров. Поверхность отполирована до такого невозможного блеска, что в ней отражается искажённое, преломлённое небо, создавая иллюзию бесконечной глубины. По чёрной поверхности бегут едва заметные голубые прожилки — они пульсируют в медленном, гипнотическом ритме, словно вены под тонкой кожей, словно сами камни живые и дышат.

Монолиты установлены с пугающей, нечеловеческой точностью. Расстояние между ними выверено до миллиметра, углы идеальны, окружности безупречны. Это не работа человеческих рук — это творение чего-то гораздо более древнего и могущественного.

Между кругами — узкие проходы, вымощенные массивными плитами из того же чёрного обсидиана. Каждая плита покрыта символами спиралевидного письма. Резьба уходит так глубоко в камень, что кажется, будто можно провалиться в эту бездонную вязь знаков, потеряться в их извивах навсегда. Руны светятся изнутри тусклым, потусторонним светом — не красным огнём тирсов, не золотом истинного света, а чем-то более старым, первозданным.

В самом центре всей конструкции — идеально круглая платформа диаметром в десять шагов. Её поверхность — произведение искусства и одновременно механизм невообразимой сложности. Концентрическая спираль из углублений начинается от края и закручивается к центру. Сотни — нет, больше, гораздо больше — маленьких чаш, каждая размером с тирс, вырезанных с ювелирной, нечеловеческой точностью. Края углублений отполированы так, что кажутся влажными.

— Тысяча и одно, — шёпотом произносит Сайрус, медленно обходя внешний круг. Его голос дрожит от волнения и благоговейного ужаса. — Я считал. Каждый раз, когда приходил сюда, считал. Снова и снова. Тысяча и одно углубление для камней. Священное число древних.

Рольф стоит, запрокинув голову, пытаясь разглядеть вершины монолитов. На его лице — смесь страха, восхищения.

— Это... это построили люди?

— Нет, — отвечаю я, и мой голос звучит чужим, глубоким, резонирующим. Это говорю не совсем я — древнее знание Змея просачивается через меня, как вода через трещины в плотине.

— Врата, — шепчет Змей в моей голове, и в его голосе звучит нечто, чего я никогда раньше не слышала — смесь благоговейного ужаса и недоверия. — Это одни из Врат Исхода. Первые Врата. Но они были уничтожены... Если только...