Предатель. Оклеветанная Жена. Книга 2 (СИ) - Лаврова Алиса - Страница 10

Сайрус сказал, что я переломала все кости и он был уверен: я умру в первую же ночь. Но что-то словно восстанавливало меня с невероятной скоростью. Точнее — кто-то. Тот самый змей. В этом не было ни малейших сомнений.

Кости так быстро не срастаются... однако я чувствую только лёгкую, ноющую боль и слабость.

Я провожу рукой по животу — и замираю, охваченная новым, ещё более глубоким удивлением. Рана, оставшаяся после того, как у меня варварски отняли ребёнка, затянулась. На её месте — только шрам.

Сайрус прав. Никто бы не выжил после такого. Никто, кроме сильного одарённого, напитанного энергией красных камней до отказа.

14

14

Я прикрываю веки и погружаюсь во внутреннее созерцание. Красный источник никуда не исчез: он питался камнями из фонаря, неугасимо горя внутри меня. За эти дни я уже успела привыкнуть к нему, хотя здесь, в Пустоши, это было настоящим чудом. Всем было известно: здесь любая магия гаснет. Но, похоже, не та, что дарована мне мерцающим змеем.

И, вместе с болью тела, уходила и другая боль — та, что пронизывала меня насквозь с того момента, когда я потеряла своего ребёнка.

Я ещё помню её — ту боль. Она была острой, рваной, нестерпимой. Будто меня вывернули наизнанку. И всё же сейчас она будто покрылась дымкой, стала тусклой, далёкой. Как будто кто-то осторожно стёр края раны, оставив только тихую, невыразимую тоску.

Я всё ещё скорблю. Всё ещё чувствую пустоту внутри. Но больше нет той безумной ярости, что разрывала меня на части. Вместо неё — только приглушённая печаль. Глухая, как эхо в глубокой пещере.

Я знаю, что это его работа, мерцающего змея. Его сила лечила не только мои кости — она подбирала осколки моей души, смывала грязь боли, чтобы я могла хоть немного дышать.

И всё же иногда, в долгих, медленных часах одиночества, я ощущаю, как в груди поднимается волна пустоты — и тогда я прижимаю руку к шраму на животе, будто пытаясь удержать в себе то, что уже никогда не вернуть.

Сайрус почти не бывает рядом. Он уходит куда-то — добывать камни, проверять ловушки или просто исчезает, оставляя меня одну, наедине с моими спутанными мыслями. Часами я пытаюсь понять в ворохе разрозненных образов, где моя память, а где память Дары и Спаркса, но чем больше я пытаюсь, тем сильнее меня всякий раз клонит в сон.

Так что, в отсутствие Сайруса я думаю о нём, пытаясь разгадать этого человека. Эти мысли, по крайней мере, не вызывают во мне такой тяжелой усталости, как перебирание моих собственных воспоминаний.

Думаю о его руках, грубых и усталых. О взгляде, в котором прячется столько боли, что мне страшно её касаться.

Думаю о том, как он отмахивается от слов, как будто каждое слово для него — лишняя тяжесть.

Иногда мне кажется, что он сам не верит, что заслуживает спасения. Что цепляется за свою боль, потому что она — единственное, что у него осталось.

И всё же он не бросил меня.

Не бросил тогда, внизу, среди камней и мрака. Не бросил сейчас, когда я почти беспомощна.

Я не знаю, почему он это сделал. И, возможно, он сам не знает.

Но я чувствую — в нём ещё осталось что-то живое. Что-то, что даже Пустошь не смогла забрать.

Я даже не осмеливаюсь использовать магию так, как прежде — сфокусировать сгусток силы и направить его на простейшее действие, как это делали одаренные Зантии: одним движением руки раньше я могла вызвать огненные нити, плести щиты, вспарывать воздух силой мысли.

Теперь же я страшусь потревожить этот хрупкий баланс.

Несмотря на молчание змея, я чувствую его постоянно. Невидимый, но живой, он словно наблюдает за мной, слышит всё, что я слышу, и никогда не спит. Я уверена: он без труда читает и мои мысли.

В прежней жизни я бы почувствовала неловкость. Но не теперь. Сейчас всё, что я испытываю, — это благодарность.

Даже если я не знаю платы, которую возьмёт это существо за свою помощь, я всё равно готова на всё, если это даст мне хоть малейший шанс найти моего ребёнка... если только он ещё жив.

Я долго заставляю себя перестать бояться и прикоснуться к линиям и узорам на своём теле. И всё же осмеливаюсь.

Они остались — те же, на тех же местах, едва уловимо пульсируя под кожей мягким теплом.

Прикасаясь к ним, я чувствую приятную вибрацию, и в момент касания перед моим взором словно открывается ещё одно измерение — странное, непередаваемое человеческим языком, все цвета как будто становятся в тысячу раз ярче, каждый предмет в мрачном убежище Сайруса обретает новые очертания и пульсирующую жизнь, которую обычным взором не разглядеть.

Страшась этого нового незнакомого чувства, которое нарастает тем сильнее, чем дольше я на нем сосредотачиваюсь, я отдёргиваю руку и возвращаюсь к красной капле, пульсирующей у меня в груди, как к чему-то знакомому и привычному, хоть и по прошлой жизни. Свободная капля красной силы. Невозможная, но существующая — осязаемая.

Я тянусь к ней, вспоминая, как когда-то в Академии самое простое, что я умела, было вызвать искру, чтобы зажечь маленький факел — лёгкое движение, короткая вспышка, лёгкий, словно вдох, огонь.

Я собираю силу, направляя её в ладонь...

И в этот момент чувствую, как змей, до сих пор молчавший, оживает.

— Как грубо, как неестественно, — звучит его голос прямо у меня в голове.

15

15

Я невольно вздрагиваю от неожиданности. Голос — низкий, спокойный и совершенно нечеловеческий, вибрирующий не столько в ушах, сколько глубоко в костях, отчего по коже неизменно пробегала ледяная дрожь, не связанная с обычным страхом. Я уже слышала его раньше, но до сих пор мне казалось, что это лишь плод моего угасающего сознания, а происходившее там, на дне расщелины, — предсмертная игра умирающего разума, холодный шёпот бездны.

Оглядываюсь по сторонам, по-прежнему ощущая фантомное эхо его тембра в самой своей сути, всё ещё не понимая, слышала ли голос на самом деле.

— Мерцающий Змей, это ты? — спрашиваю я почти беззвучным шёпотом, боясь спугнуть это хрупкое мгновение между явью и бредом.

— Мне нравится, — протягивает он, и в голосе его слышится гул веков, словно он принадлежит существу, которому тысяча лет.

Нет, этот голос мне не почудился: он настоящий, плотный и тяжелый, как сама земля.

— Что?

— Мерцающий Змей. Кажется, так меня называли очень давно, сотни, а может, и тысячи лет назад. Забавно, что твоё юное сознание выбрало для меня это древнее имя.

Он умолкает, и тишина обрушивается на меня, густая и давящая; у меня снова возникает острое ощущение, что всё почудилось. Но я, собрав остатки смелости, как рассыпанные бусины, осторожно задаю ещё один вопрос:

— Что ты такое?

В ответ снова молчание…

Я встаю, ноги кажутся ватными, и начинаю беспокойно ходить по комнате – старой, заброшенной кузнице Сайруса, едва освещённой одним фонарём. Тени по углам кажутся густыми, почти осязаемыми, и пахнет холодной золой и застарелым металлом.

Красные огни тирсов в фонаре принимаются трепетать, словно души мотыльков пойманные в эти крошечные сферы, они словно живые, трепыхаются, беспокоятся, как будто подражая моему беспокойству.

Ещё не хватало, чтобы я снова от волнения забрала весь красный свет. Сайрус будет недоволен…

Я пытаюсь запретить себе черпать силу, но чем больше стараюсь, тем отчаяннее колотится моё сердце, отдаваясь гулким стуком в висках, и сила, вязкая и непослушная, будто сама собой перетекает ко мне, горячими волнами заполняя мой скудный источник.

— Жадная, бесцеремонная! Хватит губить души! — вновь раздаётся в голове голос, на этот раз уже откровенно недовольный, резкий, как удар бича. — Не заставляй меня жалеть о том, что я соблаговолил выбрать тебя.

Я зажмуриваюсь, не понимая, что происходит, мир сужается до точки боли за веками, и делаю судорожный, глубокий вдох. И неимоверным усилием воли заставляю себя успокоиться.

Тирсы перестают мерцать, а я начинаю дышать ровнее и сердце уже не так колотится в висках.