Нарушитель правил (ЛП) - Рейн Пайпер - Страница 43

Я варил кофе и как раз разбивал яйца, когда Пенелопа вышла из спальни, протирая глаза.

В эту секунду в голове крутилась лишь одна мысль: я мог бы прожить так всю оставшуюся жизнь, и более счастливой судьбы было невозможно даже представить.

— Разве у нас в отношениях готовил не я? — она протиснулась вперед и принялась за яйца.

Я прижал Пенелопу к кухонной столешнице, заключая в кольцо рук, и поцеловал в плечи, в шею.

— Я же скорлупы туда накидаю, — предупредила она.

— А я бы с радостью бросил эти яйца и вернулся в постель.

Она продолжала разбивать яйца в миску, а мои руки скользили к краю футболки – моей футболки, – и я медленно вел ладонями по коже.

В дверь постучали. Ума не мог приложить, кого принесло в такую рань.

— Надеюсь, там не очередная девчонка, — тихонько усмехнулась она.

— Кажется, прошлой ночью я вполне доказал, что для меня существуешь только ты.

Направляясь к двери, я думал, что принесло кого-то из товарищей по команде: в кондоминиуме обитала добрая половина клуба, и мы вечно донимали друг друга, заходя одолжить то одно, то другое.

Внутри все оборвалось, стоило увидеть на пороге Фостера. Прежде чем успел вымолвить хоть слово, он бесцеремонно протиснулся в квартиру. По взвинченному виду сразу было понятно: что-то стряслось.

— Надо поговорить. Отец...

В этот самый момент из кухни вышла Пенелопа с кружкой в руке: волосы были растрепаны, и на ней, черт бы все побрал, была надета моя футболка. Она заметила Фостера прежде, чем я успел хоть как-то среагировать. Пенелопа мгновенно изменилась в лице, и кружка в пальцах начала дрожать.

Фостер несколько секунд ошеломленно разглядывал ее, словно не веря собственным глазам.

Затем медленно перевел взгляд на меня.

В нем читалась не просто ярость. И не одно лишь удивление – так смотрел человек, который обо всем догадывался, но до последнего надеялся, что ошибался. Во взгляде сквозили и боль от предательства, и глубочайшее разочарование. А затем лицо исказила язвительная ухмылка, и я словно наяву увидел, как Фостер кирпичик за кирпичиком возводил глухую стену.

— Фостер...

Он резко развернулся и ткнул пальцем в Пенелопу.

— Пошла ты, — затем снова повернулся ко мне, наставляя тот же палец. — И ты пошел.

Он вылетел за дверь; Пенелопа сделала было шаг вперед, но я остановил ее взмахом руки.

— Оставайся здесь.

Я выскочил вслед за братом в коридор, и за спиной захлопнулась дверь.

— Все совсем не... — начал я, но осекся: а что тут было сказать? Все обстояло именно так, как Фостер думал. Дело было сделано – я переспал с его бывшей.

— Не надо, — глухо отрезал он, и я отчетливо понял: Фостер вычеркнет меня из своей жизни. Все робкие шаги навстречу друг другу за последние годы теперь будто были облиты керосином, и факел поднес я.

— Мы ведь дружили еще до того, как...

Короткий издевательский смешок вырвался у него из груди.

— Друзья не просыпаются в чужих квартирах в чужой одежде, — он едва ли не с размаху ударил кулаком по кнопке вызова лифта. — Ты все это время трахал ее у меня за спиной? — его челюсти были плотно сжаты, а в голубых глазах застыл ледяной холод.

— Господи, нет. Только прошлой ночью, и, Фостер... — я не мог найти слов. Да и не существовало подходящих, что могли бы меня оправдать.

— Да какой ты после этого брат?

С тихим стуком открылись двери лифта, а я отчаянно пытался заставить Фостера понять: как безумно всегда желал ее и как двоим вечно, катастрофически не везло со временем.

Фостер стоял, прислонившись спиной к стене лифта, подчеркнуто непринужденно, словно бушевавшие внутри чувства его совершенно не трогали.

Я уперся обеими руками в двери лифта, но тот, скрестив руки на груди, молча буравил меня взглядом, пока не раздался предупреждающий сигнал.

— Пожалуйста, просто выслушай.

— Отвали, Деккер. Пусть в нас течет одна кровь, но я знать тебя больше не желаю. Братьями мы никогда не будем.

Эти слова ударили по мне так, будто Фостер сжал кулак и с размаху съездил по лицу. Я отшатнулся, и створки дверей беззвучно сошлись.

Я стоял босиком в пустом коридоре, отчетливо понимая: то, что мы восстанавливали долгие три года, я только что уничтожил. Разрушил окончательно и бесповоротно. В тот же день звонил ему раз шесть. Еще дважды – на следующее утро. На третий день попытки оставил: стало ясно, что трубку он не возьмет. Отчаянно хотелось облегчить душу, но виноват исключительно я: нарушил негласные правила, наплевав на чувства родного брата.

Нашим отношениям пришел конец. Я совершил худшее предательство из возможных, и Фостер никогда меня не простит. В нашей семье я оставался единственным человеком, на которого он мог опереться, а теперь и я повернулся к нему спиной.

Именно тогда и появилось правило номер три: не оставайся там, где тебе не место. А в жизни Фостера места больше не осталось. Я выбрал мимолетное удовольствие, эгоистично поставив собственные прихоти выше него, и Фостер абсолютно прав: грош цена мне как брату.

На третьем курсе команды Кингсли и Хартвелл сошлись в турнире конференции. Худшее, черт бы его побрал, время в жизни. До драфта оставался всего месяц. Оглядываясь назад, я ума не приложу, как мы вообще тогда выдержали. Я благословлял тот факт, что у нас разные дагауты, разные стороны поля, а все общение сводилось к сдержанному кивку через бейсбольный ромб во время разминки. Молчаливый уговор двух братьев, научившихся сосуществовать на безопасной дистанции.

В шестом иннинге, когда я вышел к бите, на питчерской горке стоял Фостер. Наше извечное соперничество незримо присутствовало на поле, превратившись в десятого игрока. Срезав мяч в аут за спину, я услышал, как кэтчер язвительно процедил что-то под нос. Я не остался в долгу, и арбитр на домашней базе вынес обоим предупреждение.

После следующей подачи пропустил мяч, шедший слишком низко, обеспечив себе преимущество при счете один-два.

Я видел, как брат закипает после каждого броска, из последних сил пытаясь держать себя в руках, но когда и следующая подача ушла в «бол», стало очевидно: самообладание ему изменяет.

И мне бы это предвидеть. Всю игру команды без умолку задирали друг друга, так что следующий мяч он запустил мне прямо в голову. Я едва успел пригнуться, как в ту же секунду обе скамейки запасных рванули на поле.

Мы с Фостером очутились в самом эпицентре потасовки: рвали друг на друге джерси, осыпая ударами. В какой-то момент и вовсе повалились на землю, катаясь по полю.

Эту гребаную запись две недели без конца крутили по телевидению, и позорный шлейф тянулся за нами до самого драфта.

До этой драки обоим пророчили места в первой пятерке.

Меня выбрали лишь двадцать третьим.

Фостер ушел тридцать первым.

После драфта я не стал утруждать себя звонками, да и от него не было ни весточки. Все связывавшие узы оборвались окончательно и бесповоротно.

Мотнув головой, я выныриваю из воспоминаний. Поднимаю с журнального столика план рассадки гостей и вглядываюсь в почерк Пен на полях.

И кладу лист обратно.

Так будет безопаснее для обоих, Деккер.

С той самой ночи, когда я эгоистично взял желаемое, совершенно не подумав о цене и о том, чем придется пожертвовать, держать оборону стало куда надежнее. Куда безопаснее не рушить то, что дороже всего на свете, глупо позарившись на то, что изначально не должно было принадлежать.

Вот и сейчас я сижу на диване и, как всегда, притворяюсь, будто Пенелопа не стоит того, чтобы навсегда лишиться брата, племянницы и семьи.

Глава 35

Доктор Нора Белл

Я научилась «читать» атмосферу в кабинете еще до того, как пригласить пациентов войти.

Вначале было сложнее. Братья Дэвис приходили на каждый сеанс с одинаковым фасадом – собранные, готовые к сотрудничеству, согласные здесь находиться в сугубо техническом смысле этого слова. Мне потребовалось четыре сеанса, чтобы научиться считывать язык тела и понимать то, что они говорят между строк.