Его величество случай. Роман в рассказах - Медиевская Татьяна - Страница 6

Потом бабушка приносит блюдечко с поздней малиной и чашку с молоком. Какой неповторимый вкус был у сладкой, нагретой солнцем, сочной, тёмной, крупной ягоды, как вкус далёкого невозвратного райского детства!

Через много лет бабушка рассказывала Нине, что, оказывается, это было самое трудное лето. Дед Степан с начала июня был в экспедиции за Уралом, родители Нины уехали на юг к морю. Деньги кончились, и продукты были на исходе.

Заканчивался сентябрь. Казалось, все о них забыли, и никто не приезжал… Бабушка очень страдала от неизвестности и одиночества. Внученька же была её единственной заботой и усладой.

Дед скоро приехал. Он навёз подарков и жене, и любимой внучке, но вскоре опять отправился в экспедицию на Урал деньги зарабатывать, чтобы на даче рядом с сарайчиком поставить деревянный сруб. Вернулся он только в конце апреля.

Вот тогда и случился тот скандал, когда бабушка сообщила деду о своём решении уйти и забрать внучку.

Нина очень хотела жить с бабушкой и дядей Колей Тумановым. Он ей дарил игрушки и пел бравую песню: «Как ныне сбирается Вещий Олег отмстить неразумным хазарам… Так громче, музыка, играй победу!..»

И вот эту его фамилию Туманов Нина и не должна была выдать. Это важная взрослая тайна, и она не выдала её, как дед ни допытывался.

Ударили старинные часы. Закатное солнце озаряло золотым светом всё в комнате: тюль на окнах, мраморный рукомойник с зеркалом, поблёскивающее на раковине лезвие опасной бритвы, буфет с цветными стёклышками, старую потемневшую картину «Море», пузатый чайник на круглом столе, придвинутом вплотную к выемке рояля, белую дверь, ведущую в общий коридор их коммунальной квартиры. Глаза у Нины слипаются, ей уже пора спать, она сняла байковое платьице и сидит на рояле в трусиках и в маечке, прижимая к себе любимую игрушку — плюшевую мартышку. Нина уже не радуется, что знает тайну. Она устала от скандала и мечтает, чтобы бабушка перестала плакать и уложила её поскорее в постель, накрыла одеяльцем и перекрестила на ночь.

Больше дед Степан в командировки не ездил. Больше дядю Колю Туманова Нина никогда не видела. Нина, бабушка и дед стали жить опять счастливо втроём, и родители забегали к ним по воскресеньям. Бабушка и дед прожили вместе ещё тридцать лет до его смерти.

Вот какие воспоминания пробудили у взрослой Нины слова вокальной распевки: «У-у-у-утренний ту-у-ма-ан».

Любые воспоминания о детстве можно озаглавить «Утренний туман». Наверное, это прекрасно, что в детстве всё кажется необыкновенно загадочным, туманным, и думаешь, что, когда вырастешь, туман рассеется и увидишь, что жизнь ещё прекрасней, чем в детстве. Ведь казалось, что у взрослых столько возможностей — они такие большие, красивые и умные. Но удивительно: когда Нина подросла, она увидела, что почему-то они почти все несчастны.

Только у бабушки и деда были счастливые светящиеся лица. Да, у некоторых старых людей яркие, уверенные, светящиеся добром и участием глаза, открытые, дружелюбные лица.

Вот бабушка родилась в 1905 году в семье дворянина. Он был инженером, имел собственный дом на Тихвинской улице, большую семью, четверых детей. Лёля старшая. Училась в гимназии… Потом революция, голод, НЭП, война, эвакуация, возвращение в Москву в занятую квартиру…

Чем можно объяснить внешнюю красоту, лучистый взгляд и в старости? Только благородством души. Может быть, у некоторых в старости тело дряхлеет, а душа светлеет, возвышается?

После того как бабушка Лёля воспитала всех детей и внуков и похоронила мужа, она пошла работать санитаркой в роддом. Ухаживать за людьми, помогать больным — вот в этом радость её. Радость отдачи себя страдающим, страждущим людям. В больнице пациентки, а особенно роженицы, Лёлечку обожали: даже называли в честь неё новорождённых девочек. Правда, она рассказывала, что некоторые вредные медсёстры травили её и сплетничали, но все врачи ценили и уважали. «Когда дежурит Елена Алексеевна, мы спокойны», — говорили они про неё.

Нина с сестрой тогда не могли понять, зачем идти работать за копейки, в таких тяжёлых условиях?

Ответ: из милосердия! Ныне забытое, почти неодушевлённое для нас слово.

Вот подумала Нина слово «нас», и стало стыдно за то, что так обобщает: «Это не у каких-то “у них”, а у меня самой, у Нины, не развито чувство милосердия».

Годы проходят. Утренний туман рассеивается, и оказывается, что прекрасное будущее прячется за ещё более плотным туманом, пробиться сквозь который становится всё труднее и труднее. Но напрасно сожалеть о годах бессмысленной «борьбы за справедливость» и об упущенных возможностях проявления собственного милосердия. Остаются хорошие воспоминания. Добрые, милые лица…

— Нина, Нина, — вдруг громко звучит сочный голос Клавдии Ильиничны. — Ещё раз и на октаву выше, не зажимайся, распеваемся: у-утренний тума-а-ан…

Умирающий лебедь

Вокруг сверкающего льдом стадиона «Красное знамя» на Плющихе по трём дорожкам проносятся конькобежцы. Я всегда боюсь, что они меня собьют и разрежут длинными и острыми, как ножи, коньками. В центре стадиона красными флажками огорожен квадрат, где проходит соревнование юных фигуристов. С одной стороны, притопывая валенками, стоят судьи, закутанные в тулупы, шапки и шарфы. Напротив них расположились фигуристы и их родители. Голос в микрофон: «На лёд вызывается Нина Дольская, Камиль Сен-Санс, “Умирающий лебедь”».

Я выезжаю на середину катка и замираю в эффектной позе. Жду музыку. Балетный костюм, взятый напрокат, мне велик и на спине заколот английскими булавками. Трико телесного цвета неплотно облегает ноги, их пощипывает мороз. Белая пачка колышется в такт дрожи.

С первых звуков виолончели всю меня пронизывает волшебная музыка, и я превращаюсь в прекрасного лебедя. Взмахивая крыльями, плавно начинаю скольжение.

Подо мной уже не лёд, а гладь лесного озера. Лебедь то парит над ним, то кружится, то взлетает в прыжках. После стремительного вращения, прогнувшись назад, он начинает полёт над озером, плавно взмахивая крыльями. Внезапно лебедь резко останавливается и вздрагивает, будто от пули. Он медленно усаживается на воду, подогнув одну ногу. Раненая птица судорожно взмахивает крыльями, изгибается, пытается подняться, но тщетно. Лебедь покорно опускает голову. Трепет его крыльев с каждым тактом ослабевает. Под прощальные звуки музыки лебедь неподвижно лежит, распростёртый на глади озера. Спустя минуту он исчезает.

Лебедь улетел вместе с музыкой на лесное озеро, а я лежу и мёрзну на льду. Венчик из перьев на голове сполз на глаза. Придерживая его, встаю и кланяюсь во все стороны. Мне хлопают. Еду к поджидающему меня хореографу. Она набрасывает на меня кроличью шубку.

В микрофон объявляют мои оценки. Я им рада, но по лицу хореографа понимаю, что она мной недовольна. Эта хореограф очень знаменитая и строгая. Решаюсь спросить:

— Что, что не так?

— Ты умерла не в ту сторону.

— Как это?

— Надо было умереть лицом к судьям, а ты повернулась к ним попой и умерла в сторону зрителей. Смазала хорошее выступление!

Хореограф от меня отворачивается. На лёд вызывают следующую её ученицу.

Ничего не видя от слёз, качусь в раздевалку. По пути на дорожке чуть не столкнулась с конькобежцем. В тёплой раздевалке фигуристов ни души — все на соревновании. Пахнет сырыми деревянными полами, резиновыми ковриками, тряпками для вытирания лезвий коньков. Я подстилаю на лавку шубку и ложусь на спину, чувствуя булавки. Уже сухими глазами в тусклом свете ламп рассматриваю причудливые трещины на потолке.

Меня некому пожалеть. Папа ведёт соревнование, а мама судит.

Лужа

Тёплым апрельским вечером 1960 года из кинотеатра в Марьиной Роще под руку вышла молодая пара. Она — сама нежность и грация: не идёт, а порхает в модном приталенном пальто цвета бордо, кукольное личико в обрамлении чёрных кудрей, глаза цвета папоротника в еловом лесу. В руках у неё букет цветов. Он — воплощение силы и мужества: лицо крупной лепки, глаза как васильки, светло-серый костюм ладно облегает фигуру спортсмена. Женщина молчала, а мужчина вполголоса напевал неаполитанскую песню: «О so-оle, O so-оle miо-о». Он встал перед ней, улыбнулся и воскликнул: