Его величество случай. Роман в рассказах - Медиевская Татьяна - Страница 20

— Ты Буратино! Буратино! Я знала семейство Буратино! Где мой Пьеро? — Она вскочила на стул и, вытягивая высоко вверх тоненькую ручку с зажатой в кулачке салфеткой, изображая девочку с конфетной обёртки, крикнула Туркиным: — А ну-ка отними! — И залилась нервным смехом, переходящим в слёзы. Вадим пытался её усадить. Она ловко вырвалась и, будто испугавшись чего-то, побежала к эстраде, подражая кукле, размахивала руками, будто их дёргают за ниточки, и отрывисто декламировала нараспев тоненьким голоском какую-то явную чепуху: — Я Мальви-и-на! Мальви-и-на! Мои голубые шёлковые волосы обрил Карабас Бараба-ас! Я в речке утопилась! Но меня Тортилла спасла!

Цаца ничего не замечала — ни недоумённых взглядов посетителей ресторана, ни озабоченного потемневшего лица мужа, ни растерянных и красных от алкоголя и неловкости за друга Туркиных, которые только и ждали, когда можно ретироваться. Затем вдруг у неё внезапно сильно заболела голова, её стошнило в туалете, и Вадим отвёз её домой на Солянку.

Их семейная жизнь теперь уже в законном браке продолжилась как и раньше. Утром и днём — учёба в институте, вечером — магазины, стирка, готовка. Она ещё успевала шить себе и сестрёнке Мусе — ну надо же как-то одеваться. Потом ужин с мужем, а ночью — «любовь». Цаца смутно стала понимать выражение «супружеские обязанности». Чувственного наслаждения от близости так и не появлялось.

Цаца не догадывалась, что в глазах Вадима она живая кукла — глупый ребёнок, хорошенькая девочка, — почти как ласковое домашнее животное или как красивая вещь, которую можно поиметь в любое время. Он не утруждался даже сделать из неё любовницу. Ощущения Нинон его вообще не интересовали, не говоря уже о чувствах.

К тому же теперь, помня кошмар аборта, о чём ей ещё и напоминал плохо заживающий шрам на руке, Цаца панически боялась забеременеть. После того как Вадим, отвалившись от неё, как пиявка, насосавшаяся крови, сразу засыпал, Цаца бегом бежала в ванную комнату, огромную, с высоченным почерневшим потолком с пятнами зелёной плесени и облупленными грязными стенами. Она забиралась в большую, старую, с подтёками и пятнами ржавчины ванную и спринцевалась марганцовкой. Для этого Цаце приходилось лечь в неудобной позе на дно холодной жёлтой огромной ванны. Было гадко, холодно и страшно, боялась опять «залететь». Она с отвращением смотрела, как между ног у неё вытекает малиновая струя концентрированного раствора марганцовки.

Близость для Цацы была связана не с физической, а с душевной болью и способностью её терпеть.

А зачем — она не задумывалась.

В августе Туркины купили машину «Москвич» и пригласили Вадима с женой вместе поехать на юг, к морю, в Крым. По пути друзья рассорились, и поэтому Цаца с Вадимом высадились из машины в Ялте. Туркины поехали дальше.

Но в Ялте им не понравилось, и семейная пара перебралась в ближайшее курортное местечко Судак, где они и проводили с удовольствием время. Цаца — в обществе Пеппино, а Вадим изучал подводный мир близлежащих бухт.

Мы одни, и никто не узнает,

Пока не светает,

Выйди на балкон.

Звёзд огни дрожат, и мерцают,

И в мир посылают

Струнный перезвон…

6

Однажды, когда Цаца и Пеппино, как всегда за эти почти три недели, лежали на пляже и млели на солнце, болтая, и шутя, и ничего вокруг себя не замечая, вдруг к Цаце подошёл милиционер и спросил:

— Вы Нина Петровна Дольская? Где ваш муж Вадим Леонидович Фазин?

— Где-то в море! А что? Что-то с ним случилось? Он утонул? — испуганно сказала Цаца, ничего не понимая, вытаращив от удивления глаза.

Молодой, преисполненный важности милиционер, помахивая красной папкой, ответил, разглядывая Цацу:

— Нет… Жив-здоров. Если бы. Он у нас в отделении милиции. Одевайтесь! Возьмите его одежду и обувь! Пройдёмте, надо кое-что уточнить!

Цаца в волнении никак не могла натянуть на себя сарафан, с трудом попадая пуговицами в петли, потом она тяжело засеменила домой на Краснохолмскую набережную. Сумка с вещами мужа казалась ей неподъёмной.

Цаца ломала голову: «Что случилось? Зачем надо идти в милицию?»

Перед входом в местное отделение милиции какие-то бабы и мужики ей что-то возмущённо выкрикнули. У неё заколотилось сердце: «Что он натворил?»

Войдя внутрь, Цаца оторопела. На грязном кафельном полу сидит некто на корточках. Жалкий, полуголый, в плавках, одна рука закрывает лицо, другой схватился за сердце. Человек отнял руку от лица и остановившимся взглядом, полным страха, стыда и отчаяния, попросил её: «Спаси!»

Это же Вадим! Цаца в первый миг остолбенела, а потом бросилась к нему с криком:

— Что с тобой? Тебе плохо?

Тут она услышала добродушный голос и обернулась:

— Гражданочка, отдайте мужу вещи и присаживайтесь к столу! А вы, гражданин Фазин, одевайтесь и берите свободный стул!

У стены, под портретом Ленина, за столом сидит грузный пожилой милиционер с некрасивым багровым одутловатым лицом, но глаза внимательные, смотрят по-доброму. Он, предложив Цаце сесть, сказал:

— Так… значит. Будем знакомы. Федоскин Василий Степанович. А ты Нина Юрьевна Дольская? Понятно… вижу. А это твой муж Вадим Леонидович Фазин. Вот какое дело: твоего мужа привели в милицию разгневанные родители с криками: «Изловили! Изловили!» Говорят, что уже недели две как объявился в наших местах негодник. Средь бела дня какой-то мужчина в маске и с ластами незаметно подплывает к девочкам девяти — четырнадцати лет, пристаёт к ним в воде, пугает и быстро уплывает. Говорят, что следили за ним и наконец поймали… Но Вадим Фазин утверждает, что он приличный семейный и интеллигентный человек, научный сотрудник, приехал из Москвы отдыхать на море с женой. Он ни в чём не виноват и все дни проводит с тобой на пляже. Что его с кем-то перепутали. Говорит, выходил из воды, а на него набросились какие-то мужики и бабы, скрутили и привели в милицию. Во-от, значит, как. Я за тобой младшего сержанта Иванова и послал. Ну а ты что скажешь? Давно вы женаты? Почти год, говоришь. Та-ак, понятно. А дитё есть? Нет. Ну что же так? Мой тебе, дочка, отеческий совет: вы с этим делом не затягивайте!

От всех этих слов Цацу словно разрубили ударом молнии пополам. Одна её часть готова кричать от возмущения и нелепости обвинений, а другая ужасается страшной правде, которая только что открылась. Цаца чуть не задохнулась от обиды, возмущения и позора. Она горько разрыдалась. Милиционер дал ей воды, а Цаца никак не могла успокоиться. Только сидела и плакала, плакала… икала и плакала…

Старшему сержанту стало жаль как дочку эту девочку-жену. Что хорошего, если мужика её загребут в тюрьму? И за что? Да на него и улик-то нет. Много этих отдыхающих плавает в море в маске и с ластами, и почти все высокие, худощавые и в тёмных плавках. Так что же ему, всех сажать? Заявления письменного никто из пострадавшей стороны не делал. Да и эти родители девочек, кажется, не совсем трезвые. Паспортов он ничьих не видел. А пострадавшая девочка-малолетка и выглядит крупнее этой Нины, и вела себя как-то развязно. Она покрутилась тут с крикливой мамашей и нетрезвым папашей, вызвалась показать младшему сержанту, где найти жену Фазина, и убежала. А завтра Федоскин наконец уходит в очередной отпуск — уже и билеты на поезд купил. Выделили ему наконец путёвку в Кисловодск, в санаторий. Он решил, что родители обознались, и отпустил Фазина, взяв с супругов слово поскорее уехать из Судака. Помощник Иванов вывел их через подсобку на улицу.

Супруги в полном молчании дошли до их места на пляже. Цаца бесстрастно отметила, как безлюдно и Пеппино нет. Он был уже в прошлой жизни.

Цаца, боясь взглянуть на мужа, стала собирать вещи. Когда тот, что-то говоря, попытался взять её за руку, Цаца брезгливо отдёрнула её и бросилась прочь.