Его величество случай. Роман в рассказах - Медиевская Татьяна - Страница 13

Вадим осчастливил всех: и детишек, и Нину с Дашей.

Когда Даша с мальчиками убежала «продолжить» в кафе, Вадим проводил Нину до метро и попросил номер телефона, чтобы передать фотографии.

На следующий день Даша позвонила Нине поделиться с подругой вчерашними впечатлениями. Она восторгалась Вадимом: умный, модно одевается, фотик у него — «Зенит»! Она заметила, какими глазами смотрел на Нину Вадим, и ей понятно, для кого он мороженое добывал. Нина сказала, что Вадим ей понравился, хотя староват — в отцы им годится, а про его поразительное сходство с актёром она умолчала. На что подруга ей возразила, что Нина просто Цаца и ничего в мужиках не понимает, вот это мужик что надо, она всю жизнь о таком мечтала, но, к сожалению, кажется, она, Даша, не в его вкусе. Но она не унывает! Сейчас в неё влюблен Петя-иог — чернявый гарный хлопец из физкультурного института. Даша предложила собраться им вчетвером у Нины, устроить вечеринку, когда пляжные фотокарточки будут готовы.

Нина сказала, что приглашать к себе домой гостей ей неудобно, потому что она сидит с младшей сестрёнкой Мусей. Родители разводятся и разбежались к своим новым пассиям. На это Гуща ей ответила, что, наоборот, надо воспользоваться отсутствием родителей и повеселиться и что Мусечка им нисколечки не помешает, и пообещала ей в подарочек принести сахарного петушка на палочке. Долго уговаривала она подругу. Цаца поотказывалась… и согласилась, но только после того, как увидит себя в списках поступивших, а паточного петушка для Муси приносить запретила — он ребёнку зубки испортит.

Даша обожала фотографироваться, и ей не терпелось полюбоваться на себя на фото в новом купальнике, который она накануне купила в женском туалете, что напротив ГУМа. Новый купальник ознаменовал начало сезона охоты на москвича, этого капризного и редкого существа.

В те «диетические» времена «социализма с человеческим лицом» в отечественных магазинах красивую дамскую одежду практически не продавали. Женщина могла более или менее прилично одеться только в комиссионках или у спекулянтов. В Москве шла бойкая подпольная торговля в центральных женских туалетах, один из них располагался прямо у Кремля, напротив ГУМа, на углу Никольской и Красной площади, на месте снесённого храма (собора Казанской Иконы Божьей Матери, сейчас восстановленного), другой — на Маяковке, в подвале кинотеатра «Москва». Импорт был и в двух магазинах «Берёзка», которые торговали не за рубли, а за чеки и где отоваривались иностранцы и редкие счастливые соотечественники, имеющие право выезда в заграничные командировки. Вот они-то и перепродавали вещи, которые попадали или официально в «комок», или спекулянтам, торговавшим в туалетах, где кабинки были приспособлены под примерочные. Но операция эта была небезопасной: милиция часто устраивала облавы на спекулянтов и могла «загрести» и «пособника»-покупателя. Цены на всё были запредельные и равнялись половине зарплаты простого советского служащего или научного работника: сто тридцать — сто шестьдесят рублей в месяц, стипендия у студентов — тридцать пять рублей, а у наших подруг — сорок пять рублей, поскольку десять рублей добавляло государство за «вредность».

Общительная Даша имела знакомства со спекулянтками, даже брала у них на продажу среди «своих» всякую мелочь: косметику и бельё — и удачно «наварила» себе на купальник — отличный венгерский эластичный, утягивающий фигуру, оранжевого цвета, с большими синими и зелёными вставками по бокам и на груди. С таким купальником вся Москва должна лежать у её ног! Не будь она «с улицы Зявкина с Ростову-на-Дону».

3

Через два дня Вадим позвонил Нине и чудесным бархатным голосом сказал, что отпечатал фото, где она потрясающе фотогенична, и он хочет с ней увидеться. Цаца пригласила его в гости в ближайший выходной отмечать поступление в институт, предупредив, что у неё есть младшая сестрёнка Муся — ей шесть лет, а ещё придут Даша и Петя-йог.

Вадим обрадовался, но сам подумал: «Жаль, что не завтра!» Когда вчера в ванной он проявлял плёнку, то сам удивился, как обольстительно получилась эта новенькая Цаца. Вот объектив выхватил интересный ракурс силуэта девушки на фоне глади воды канала. Нина ровно сидит спиной к объективу, поджав под себя ноги. Словно кистью импрессиониста светотень нежными полутонами прорисовала линии тела: изящный изгиб тонкой талии, немного угловатые девичьи бёдра, маленькую аккуратную головку в полупрофиль на длинной шейке. Вадим подумал, что Нина в этой позе похожа на гитару. Когда же сквозь проявитель он увидел её лицо, то даже залюбовался: правильный нежный овал лица, точёный носик, удивительный разрез огромных глаз, выражающих мечтательность и покорность одновременно. Вадиму вдруг остро захотелось её увидеть и дотронуться руками до хрупкого плечика, шеи, ложбинки на спине…

Он начал названивать по телефону Цаце по нескольку раз в день, а вечерами она чуть ли не засыпала с трубкой, загипнотизированная его нежным бархатным голосом. Цаца забывала положить трубку на рычаг, чем приводила в ярость соседей Клюевых с четвёртого этажа, которые барабанили в остервенении по батареям. Телефон-то был спаренный — один номер на две квартиры. «Спаренные» Клюевы зверели!

Нина к приходу гостей тщательно вымыла квартиру, испекла пирог из дачных яблок и принарядила себя и Мусю. Она наконец дошила по выкройке привозного журнала Burda Moden два шерстяных платья в красно-голубую шотландку и украсила их кокетливыми атласными бантами: себе голубой, а Мусе — красный. «Получилось очень нарядно!» — радовались сёстры, кружась перед зеркалом.

Вадим появился на пороге вовремя. В модном светло-коричневом замшевом пиджаке и такого же цвета ботинках, рубашка пастельного кремового цвета оттеняла бархат его тёмных волос и карих глаз. Нине он показался верхом элегантности и вкуса.

Вадим в восхищении оглядел сестричек в одинаковых клетчатых платьицах и в белых чулочках. Они были похожи на двух прелестных кукол — маленькая как уменьшенная копия большой. Гость под радостные возгласы сестёр выложил на стол из замечательного портфеля матовой тёмно-коричневой кожи с медными уголками много всякой всячины: и высокую бутылку венгерского токайского, и коробку зефира в шоколаде, и российский сыр (другого-то не было), и любительскую колбаску, и, проявив внимательность, шоколадку «Алёнка» для Муси.

Не успел он войти, как в дверях появилась Даша — с «боевым раскрасом» на лице, весёлая, шумная, нарядная, надушенная. Из-за спины робко показался Петя в красном свитере, облегающем его ладный спортивный торс.

Пока дамы возились на кухне, мужчины в гостиной устроились в низких креслах за круглым журнальным столиком — Петя листал старый журнал «Америка», а Вадим разглядывал фото в старинном семейном альбоме. Муся то крутилась юлой, то забиралась к нему на колени, чтобы удобней было отвечать на вопросы Вадима: «А это кто? Неужели Нина?» Из приёмника по «Маяку» звучала задушевная песня Пахмутовой «Нежность».

«Как хорошо! — подумал Вадим. — В этом доме ощущается какой-то едва уловимый старомосковский дух».

Ему вдруг вспомнилось подмосковное Кратово, где Вадим гостил в детстве у дяди. В просторном доме под соснами за большой стол ежедневно садились обедать не меньше десяти, а в воскресенье и больше двадцати человек. Хозяин дома, Григорий Борисович, ясноглазый и улыбчивый — автор знаменитого учебника арифметики, его величественная теща — вдова полковника НКВД, сгинувшего на Лубянке в 1937 году, две тётки — Зоря и Влада — «старые большевички» в крепдешиновых платьях с плечиками, преподававшие курс истории ВКП(б), их мужья: один — весёлый профессор химии, другой — полковник-фронтовик дядя Миша, наигрывавший на слух на стареньком пианино песню «Где эта улица? Где этот дом? Где эта барышня, что я влюблён?». За столом оживлённо велись интересные разговоры, спорили о будущем науки, о генетике и ещё все пели песни под темпераментный аккомпанемент дяди Юры — большого начальника на ЗИЛе, а застолье традиционно заканчивалось исполнением душевно-патриотического марша «Летят перелётные птицы…»: «Не нужен мне берег туре-ецкий и Африка мне не нужна-а-а!»