Пустой. Пенталогия (СИ) - Скабер Артемий - Страница 184

– Где? – Эрхард чуть наклонил голову.

– Каменная ниша в холме. – Я перебрал в памяти то, что отложил, пока висел на чужих руках. – Низкий вход, под каменной дугой. Сухая осыпь перед ним, по которой давно никто не ходил. Старое кострище у стены. Травы подвешены к выступу. Шагов несколько тысяч в сторону от тракта, через подъём.

Я давал место, а не «где‑то там». Вести туда караван никто не будет, груз важнее любого трупа в норе. Эрхард на это ничего не ответил. Но по тому, как он чуть задержал на мне взгляд, я понял, что место он запомнил.

– Слова, белый, – выдал Гарек, и в голосе у него снова сидело сомнение. – Одни слова.

Доказать. Любое доказательство тут было опасным, и я это понимал. Но без него меня бы дослушали и положили рядом с теми трупами у реки. Я полез в мешок. Пальцы прошли мимо завёрнутого кольца, мимо тряпки на самом дне, нащупали то, что я приготовил показать.

Достал одну пилюлю. Положил её на ладонь и поднял.

– Вот это забрал.

Лагерь замер. Гарек перестал кривиться вовсе. Арт глянул на пилюлю и побледнел. Возчик, тянувший ремень у борта, забыл про ремень, и петля повисла у него в руке. Дрок повернул голову.

Эрхард протянул руку. Отдавать мне не хотелось до дрожи в пальцах. Но если не дать посмотреть, выйдет ещё хуже, тогда я не доказываю, а прячу. Я положил пилюлю ему на ладонь.

Глава каравана повернул её к свету. Тёмно‑янтарная, мутнее школьной, внутри тёмные прожилки, будто кто‑то свернул и засушил что‑то живое. Эрхард поднёс её ближе к лицу, повёл носом.

Он не торопился. Покатал пилюлю в пальцах, поднял к самым глазам, разглядывая прожилки на просвет, потом отнял от лица и взвесил на ладони, будто прикидывал не только что это, но и сколько оно стоит. Лицо при этом не дрогнуло. Только в том, как долго он её держал, было больше, чем он хотел показать.

Я старался не выдавать волнения и просто смотрел на его руки. Если бы он решил забрать пилюлю прямо сейчас, я бы ничего не сделал. Против Узла в его собственном лагере ни рваный шаг, ни режущий удар не стоили бы и пульсации.

– Сектантская, – произнёс он.

– Настоящая? – Гарек подался вперёд.

– Она самая.

В этот момент я понял, какую глупость совершил. Я всего лишь хотел доказать, что говорю правду, а в итоге раскрыл ценную вещь перед всеми. Реакцию остальных я заметил не сразу. Один сглотнул, другой поспешно отвел взгляд, кто‑то откровенно уставился на мой мешок. Гарек же теперь видел во мне не подозрительного чужака, а мальчишку, у которого в руках оказалась опасная вещь.

В руинах я давно усвоил правило не показывать добычу даже своим, но тут сам выложил ее на всеобщее обозрение. С другой стороны, у меня просто не было выбора. Если бы я ее не показал, мне бы никто не поверил.

Эрхард всё же вернул пилюлю. Он положил ее мне на ладонь очень медленно, явно давая понять, что мог бы легко оставить ее себе. Я сжал пилюлю в кулаке и убрал в мешок, проследив, чтобы рука снова прошла поверху, не цепляя дно.

Эрхард развернулся к лагерю:

– Выдвигаемся.

– Сейчас? – выдал кто‑то от костра. – Люди не готовы.

– Значит, станут готовы по дороге.

Дальше посыпались команды. Проверить печати. Двойной дозор. Раненым дать настойку. Гаров напоить быстро и в путь. Оружие наготове. Стоянок без нужды не делать, до следующего безопасного места идти не останавливаясь.

Про мёртвых он бросил лишь несколько фраз, не оборачиваясь.

– Мелла и Корна оставить у воды. Камней нет, копать некогда.

Никто не возразил. Двое возчиков перенесли тела чуть выше по берегу, под куст, накрыли тёмной плащевой тканью и придавили края камнями, чтобы не сдуло. И всё.

Лагерь снимался быстро и зло. Возчики затягивали ремни, не переговариваясь. Кто‑то залил угли, и над кострищем поднялся короткий пар. Раненым совали флягу с той же настойкой, что дали ночью мне, и после каждого глотка у человека на пульсацию выпрямлялась спина. Меня к фляге больше не звали.

Я смотрел на это и пытался понять, правильно ли поступил, что соврал. Лишняя осторожность и ожидание засады каравану не помешает. У меня не было иллюзий по поводу этих людей. Они мне никто, так же как и я для них. Просто временные попутчики. Тем более я сейчас был снова близок к смерти, если бы мне не поверили.

– Что‑то слишком много людей знали про груз, – выдал Эрхард в сторону, проходя мимо центральных повозок и трогая печати пальцами. – Кто же проболтался?

– Третья повозка, – бросил Гарек, не глядя. – Садись. И не лезь ни к кому.

Я двинулся к третьей. Арт поймал мой взгляд, когда я проходил мимо. Ничего не сказал. Наш разговор про Финея остался между нами, но за ночь отяжелел, и мы оба это чувствовали.

Гарек шёл рядом до самой повозки. Тихо, чтобы остальные не слышали, бросил:

– Если ты как‑то связан с тем что было ночью, Эрхард тебя сам под колесо положит.

– Не связан! – чуть повысил голос.

– Вот и хорошо.

Караван тронулся.

Повозки скрипели одна за другой, ремни тянулись, твёрдые наросты на лапах гаров застучали по дороге быстрее обычного. Возчики не болтали. Охрана не расслаблялась, головы поворачивались по сторонам ровно, по очереди, как будто кто‑то один за всех отсчитывал, в какую сторону смотреть.

Вчера караван шёл, будто делал привычную работу, и я успел поверить, что дорога к Весу вся такая будет. Сегодня он двигался, как идёт зверь по открытому месту, прижав уши. Даже скрип колёс лёг в другой, дёрганый ритм, и я поймал себя на том, что снова считаю его, как считал шаги на руках у сектанта.

Я сидел с краю, на своём месте. Мешок держал между сапог, копьё положил вдоль ноги. Бок дёргал на каждой колее. Голова была мутной от боли, от пилюли, от того, что я второй раз за сутки почти умер.

Если сейчас начну думать обо всём разом, развалюсь.

Я цеплялся за простое. Караван идёт, я в нём, значит задание не провалено. Сто вкладов всё ещё лежат впереди. Мне нужна вторая нормальная пилюля. Мне нужен Росток. Это держало лучше любых сложных размышлений.

Один из охранников на гаре прошёл вдоль борта и повёл глазами не по мне, а по мешку. Потом второй, будто поправлял ремень на поясе, а глаза держал на той же лямке моей собственности.

Сперва я решил, что следят, чтобы я опять не сбежал, но потом понял, что всех заинтересовала эта самая пилюля. Охотник продолжал пялиться на мой мешок, пока я не понимал почему так. Она же сделана из человека, неужели им плевать на это? Они готовы её принять или же её можно продать?

– Глаза себе оставь, – бросил Гарек ему. – В дороге пригодятся.

Тот отвернулся. Я не сразу понял, что Гарек не меня сейчас прикрыл, а держал свою дисциплину. Ему было важно, чтобы караван не передрался раньше, чем дойдёт до места.

Дорога полезла вверх, потом завиляла между холмов. Караван придержал ход. Эрхард проехал вдоль центральных повозок и провёл пальцами по тёмным линиям печати, не слезая с гара. Дрок держался рядом, чуть отстав.

В голове, что‑то щёлкнуло. Не думал, что так скажу… но до этого всё было простым. Деревня. Тарим. Вирг. Руины. Школа. Враги стояли рядом, их можно было пересчитать по пальцам и каждому придумать конец.

Теперь всё оказалось намного сложнее.

Вирг был не проверяющим из города, а сектантом из Тихой Жатвы. Тарим был не жадным старейшиной, а маленьким шмыгом в большом поле хищников. Эир был не просто моим мучителем, а пилюлей. Мирас сбежал из секты, и за это сожгли две деревни. Скалец двигает своих людей по городу и знает, что творится в школах. Морт у ворот… кто он и почему помог мне? Школа Равновесия пускает Листьев на чужие задания как расходный материал. Караван везёт очень странный груз для тех, у кого есть вес. Тихая Жатва проросла в городе и за его пределами.

И где‑то посреди всего этого сидел я. С меткой на груди и горстью краденого на дне мешка. Я тронул грудь там, где вмятина. Теперь я знал про неё то, чего не знал ещё вчера. Я всю жизнь прятался, выживал, обходил тех, кто сильнее. Меня не нужно было искать глазами. Теперь всё изменилось. У меня появилась ещё одна и достаточно срочная цель – снять с себя эту метку.