Пустой. Пенталогия (СИ) - Скабер Артемий - Страница 128

Он остановился в трёх шагах. Меня окинул взглядом и сразу вычеркнул. Варису кивнул, как тому, кого знают по имени и не уважают. На Одре глаза задержались на пульсацию дольше и тоже пошли дальше.

– Всё ещё в школу играешь? – сказал он.

– Гарст, – Тавр выдавил из своего горла это имя с попыткой растянуть улыбку.

– Гарст, – передразнил тот. – Говоришь так, будто у нас тут торжественный приём. Я тебя в последний раз видел, когда ты ещё тащил мешок мне в палатку. И что ты теперь? В белой накидочке, так ещё и с жетоном на шее.

– Я учусь…

– Так ты вроде всё, что нужно умеешь, – хмыкнул брат Тавра. – Остальному наберёшься на охоте. Вроде бы уже вырос сиська матери тебе не нужна, тогда зачем?

Тавр промолчал. Гарст ступил ближе и положил руку ему на плечо. Сжал так, как берут добычу, чтобы понять, мягкая она или жёсткая. Тавр не дрогнул, но я видел, как у него потемнело лицо.

– Отец тебе шкуру снимет, – сказал Гарст. – Ты это понимаешь? Он месяц ждал, что ты вернёшься. Я ему сказал, что ты сбежишь обратно сюда, а он не верил. Он, видишь ли, надеется.

– Я не сбежал, а поступил в школу, что в этом плохого? Многие из наших учились.

– Поступил! – Гарст хохотнул коротко и зло. – Поступил он… Думаешь, в страже тебя ждёт твоя крыша и твоя жратва? Думаешь, тебя там кто‑то учить будет? Ты там будешь стоять у ворот и давать пинки каждому пьяному купцу, пока тебе не сломают что‑нибудь, что не срастётся.

– Лучше пинок, чем когти.

Гарст вытаращил глаза. Потом захохотал всерьёз, запрокинув голову, и в смехе у него были те же низкие тона, что и в голосе.

– Что ты сказал? – заскрежетал зубами Гарст. – Ну‑ка повтори! Лучше пинок, чем когти? Слышали? И это мой брат, кровь от крови. Герой…

Никто из охотников рядом не засмеялся. Гарст оборвал смех так же резко, как начал, и снова сжал Тавру плечо. На этот раз сильнее и его младший брат поморщился.

– Отец тебе шкуру снимет, – произнёс Гарст тише. – С нас обоих, если я тебя не вразумлю. Мне то уже срезали, знаю каково это, а ты?

– Данный ученик находиться под защитой школы!

Голос Кайра пришёл сбоку. Он стоял в трёх шагах. Накидка ровно лежала на плечах. Руки скрещены. Лицо без выражения. Гарст посмотрел на Кайра. Я почувствовал, как у того напрягся источник – не активно, а тем фоном, который окружает Росток, когда он готов перейти от слов к делу. Гарст стадии Ростка, вот только ступень я не знал, а Кайр восьмой и чувствуется, что одинаково. За старшим учеником школа, а за охотником дружина и как я понял они почти одинаковы по силе, если верить Варису.

Гарст медленно отпустил плечо Тавра.

– Под защитой, – бросил он и посмотрел на Тавра. – Ну, под защитой, так под защитой. Пока школа за тобой, потом поговорим.

– Не поговорим, – крикнул Тавр.

– Поговорим…

Гарст развернулся и пошёл обратно к своему столу. По пути не оглянулся.

Я смотрел Гарсту в спину и ловил себя на том, что у меня внутри стояло что‑то незнакомое. Не злость на него и не сочувствие к Тавру. С одной стороны зачем публично унижать брата, он же твоя семья и сделал свой выбор. Но с другой, если есть семья и обычай, куда ты прёшь поперёк? Хочешь показать, что лучше их? Что они живут неправильно?

– Девятая ступень Ростка, – сказал Тавр негромко, когда мы пошли дальше.

– Отец уже на второй ступени Узла. – Тавр криво улыбнулся. – Семья сильная. Поэтому и шкуру снять обещают, и это не пустые слова.

– И ты всё равно пойдёшь против? – спросил я.

– Пойду!

Сказал это так, что я ему поверил. И в этом «пойду» у него было больше упрямства, чем у меня было на десятой ступени, когда я шёл к стенам Вороньего Крыла.

Кайр повёл нас к старшему загонщику – невысокому мужику с серой косынкой на голове и короткой палкой за поясом. Имени я не услышал. Загонщик оглядел всех нас разом, сосчитал глазами, кивнул Кайру и махнул рукой в сторону дальнего ряда клеток.

– Скребки во‑о‑он там, – сказал он. – Вёдра у стены. Крюки не трогайте, крюки на охотниках. Кровь сливать в канавку, не на камень. Сегодня двенадцатый и тринадцатый ряд. Мясо не растаскивать. Кости с пятой клетки не трогать вообще, там подсчитано.

– Понял, – сказал Кайр.

– Если кто из ваших полезет к зверю, я отвечать не буду.

– Не полезут.

Загонщик хмыкнул и отвернулся. Кайр повернулся к нам.

– Делитесь по парам или по тройкам. Скребок, ведро, к крюкам не лезть. Кровь в канавку. Кости не трогать. Лезть к клеткам без меня – смерть и исключение из школы. Кому что‑то непонятно – переспросить сейчас. Потом не отвечу.

Никто ничего не переспросил.

– Работаем до обеда, – добавил он. – Потом смотрим.

Мы взяли скребки. Ими оказалась – железная пластина на длинной деревянной рукояти. Кромка тупая, изогнутая, с зазубринами с одной стороны. Им счищали с камня и с настила то, что осталось после разделки. Засохшую кровь, обломки шерсти, кусочки чего‑то, что я не хотел разглядывать.

Городские морщились с первой же горсти.

Сарн стоял в стороне с ведром и не наклонялся. Гирт работал одной рукой, левой. Двое из «сарновых» проклинали скребки шёпотом. Тавр взялся за рукоять с лицом человека, которого сейчас стошнит, но который всё‑таки попробует.

Я поднял свой и пошёл к двенадцатому ряду. Камень тут был тёмный от старой крови, и она въелась так глубоко, что скребок брал её не с первого раза. Я наклонился, упёр кромку и пошёл коротким рывком вверх. Корка отошла длинной полосой. Под ней был более светлый камень, и от этого светлого пятна сразу пахнуло чем‑то сладким и гнилым. Работал ровно, тем темпом, которым ходил с камнями. Он не сбивается ни от усталости, ни от настроения.

Тавр подошёл и встал рядом.

– Тебя что, не воротит?

– Воротит, – кивнул я, стараясь не дышать носом.

– А по виду, будто нет, – хмыкнул парень.

– У меня нет на это времени.

Он постоял пульсаций десять, а потом тоже взялся. Через какое‑то время Тавр перестал кривиться и начал работать молча. Варис где‑то сбоку что‑то сметал в ведро. Одр работал в дальнем углу клетки, лицом к стене.

Для них это было наказание. Для меня – обычный день. Только мостовая под скребком была не моей. На середине работы я поднял голову и увидел охотника, что стоял у соседней клетки. Невысокий, плотный. Серая куртка, перетянутая ремнями. Лицо обветренное, лет тридцать пять. Волосы короткие, тёмные. У ног лежала туша громадного иглоспина, такого я не встречал ещё – со свежими ранами, ещё не разделанная. Рядом на досках стоял ящик с инструментами.

Он поднял короткий нож. Не больше моей ладони. Лезвие чистое, рукоять обмотана кожей и начал разделывать. Иглы у зверя на спине толщиной в палец, ещё и ядовитые. Снимать шкуру нужно так, чтобы не наколоться. У нас в деревне Рун с Хареком разделывали иглоспина час, и оба к концу были мокрые от пота. А этот охотник разделал иглоспина за сто пульсаций.

Он не торопился. Не делал лишних движений. Нож шёл там, где должен был идти, и шёл с такой точностью, что иглы ложились в одну сторону, шкура – в другую, мясо – в третью. Один раз он сжал руку, чтобы перехватить нож, и я увидел на тыльной стороне его кисти короткую вспышку – знак. Не яркий, ровный. Знак держался полпульсации и погас.

Знак резал кость? У нас в деревне кость рубили топором или ломали через колено. Я сглотнул. Простой Росток. Не на стадии Узла, не наставник школы, не глава дружины. Один из охотников, которых тут было десятки. И он работал так, что у нас в деревне его называли бы господином, а Тарим на коленях стоял перед ним.

Я разогнулся, чтобы дать спине отдохнуть, и тут увидел зверя. Клетка стояла третьей в нашем ряду. Большая, с двойной решёткой. Сначала я увидел спину: низкую, длинную, тёмную и без шерсти. Только матовая кожа, будто её прокоптили насквозь, а потом натянули на живое мясо.

Он лежал, но даже так был больше любого Нурра, которого я видел раньше. Если прежний мог пройти между плитами и исчезнуть, этот не проходил бы, а раздвинул их плечами.