Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ) - Розин Юрий - Страница 11

— Сколько⁈ — Он прижал руки к груди, будто мое предложение спровоцировало инфаркт. — Да я сам за него…

— Что вы сами за него, это ваша коммерция. Сто пятьдесят.

— Тысячу! — сказал он уже без придыхания, деловым голосом. — И разошлись. Уступаю втрое, где вы такое видели?

— Видел только что. Вы уступаете не от трех тысяч, а от двухсот, в этом вся разница. Сто пятьдесят.

— Восемьсот. Себе в убыток.

— Сто пятьдесят. И это последний раз, когда я повторяю цифру.

— В столице за него…

— Вот в столице и продавайте. Дорога дальняя, подсвечник легкий. Сколько, правда, стоит билет на поезд…

Барыга помялся, поглядел на меня, на Хоню, который наблюдал за ним с прилавка с полнейшим равнодушием, и сник.

— Грабеж, — сказал он без выражения, уже закрывая торг.

— Грабеж это ваше предложение.

Он взял сто пятьдесят рублей, пересчитал их зачем-то дважды, будто надеялся, что между бумажками заведется еще одна, спрятал футляр в мешок, футляр был явно дороже подсвечника, и у самой двери не удержался:

— А говорили, у вас тут любую сказку выслушают…

— Сказку выслушали, — сказал я. — Целиком, заметьте, не перебивая. Платим мы за вещи.

Подсвечник я отнес на дальнюю полку, к четырем его братьям.

[Наглец, конечно. Но хотя бы не скандалист, уже радует.]

В середине второй недели выдался день, когда снег, уже явно один из последних за зиму, повалил с утра так, что улица опустела полностью и бесповоротно. Зима, похоже, решила перед уходом хорошенько хлопнуть дверью.

— Хоня, — сказал я. — Иди сюда. Учиться будем.

Кот сидел на прилавке и на «учиться» никак не отозвался, зато на катушку суровых ниток, которую я достал из ящика, повернул голову сразу. Я прошел на середину зала, положил катушку на пол и вернулся за прилавок.

— Хоня. Принеси.

Хоня посмотрел на катушку. Потом на меня. Потом снова на катушку, и в этом взгляде читался вопрос, вполне ясный: если вещь нужна тебе, отчего ты сам ее туда отнес?

— Принеси, — повторил я.

Он снялся с прилавка одним толчком, катапульта в бедрах сработала мягко, и приземлился у катушки с заметным «БУМ!». Взял ее в зубы, донес… и уложил аккуратно на пол под рамой Лизы. Лиза в раме присела от беззвучного смеха и захлопала в ладоши, тоже беззвучно.

— Смешно, — согласился я. — Хоня. Мне принеси. Мне.

Кот сел возле катушки и принялся умываться. Шерсть у него литая и в умывании не нуждается ни малейшим образом, так что жест был чисто художественный.

[Он тебя прекрасно понял с первого раза, милый. Ему интересно другое: сколько у тебя уйдет терпения, прежде чем пойдешь за катушкой сам.]

— Это я и так понял. Хоня, ты умный мальчик. Должен понимать, что, если не будешь слушаться, играть с тобой больше никто не будет.

Это сработало, хотя и частично. Хоня прервал умывание на середине, глянул на меня с видом глубокого несогласия, но взял катушку и понес ко мне. В шаге от прилавка выронил, сел рядом и уставился на меня: дескать, доставка до порога, дальше сам.

— Не пойдет, — сказал я. — Принеси. В руку.

Мы смотрели друг на друга, наверное, с полминуты. Дымчатый камень зеленых глаз против человеческого упрямства. Потом кот испустил вздох, то есть выпустил воздух из корпуса с таким звуком, будто вздохнул, поднял катушку, запрыгнул на прилавок и положил ее мне в подставленную ладонь.

— Вот. Молодец. — Я почесал его за поворотным ухом. Опять же, жест был в основном чисто символический, но касание об ухо на шарнире он уже ощущал, и ему явно было приятно. — А теперь еще раз.

Вторая подача прошла уже без художеств: катушка через зал, «принеси», мягкий прыжок, катушка в ладони. На третьей я усложнил, пустил катушку катиться, и Хоня ее быстро перехватил. На четвертой я спрятал ее за кассой, и он нашел сразу, даже не изобразив поисков: слух у него благодаря вмонтированным в голову мембранам был такой, что прятать что-либо в одной с ним комнате и правда было в целом довольно глупо.

— Что вы там с котом делите? — донесся сверху голос Аси. Дверь на второй этаж Лавка по ее просьбе зафиксировала в открытом состоянии, чтобы ей было слышно происходящее в зале, а то, лежа в кровати уже десятый день, она начала откровенно сходить с ума от скуки. — Судя по грохоту, наследство.

— Катушку! — крикнул я. — Он выигрывает!

— Разумеется, он выигрывает. Он умнее.

Хоня толкнулся лбом мне в ладонь, забрал катушку и унес ее на прилавок, на свое место: трофей есть трофей. Снег за окнами валил стеной. Я временно от него отстал, заварил себе чай и сел, глядя на эту белую стену, и во всем Грозове не было, пожалуй, никого, кто провел бы следующий час лучше нас двоих. Хотя нет. С Лавкой — троих.

К середине дня распогодилось, снег перестал валиться, и по улице потянулся народ: суббота выгоняла город за покупками. Молодую пару я приметил еще через витрину: они минут пять топтались у витрины, дыша в стекло и споря о чем-то вполголоса, прежде чем решились войти.

— Здравствуйте… — Парень откашлялся. — Нам бы подарок. К свадьбе. Брат у меня женится, через воскресенье.

— Поздравляю. Смотрите, выбирайте, спрашивайте.

Выбирали они недолго, потому что уперлись, видимо, ровно в то, во что упирались еще на улице. К прилавку они принесли самогреющийся чайник, медный, пузатый, начищенный до зеркала, и музыкальную шкатулку палисандрового дерева, с перламутровой пластинкой на крышке.

— А сколько такая… играет? — Девушка, принёсшая шкатулку, смотрела на нее как на чудо. — Ну, вообще. Пока не сломается.

— Дольше нас с вами. Завод на один танец, крутить не перекрутишь.

— А музыку в ней поменять можно? Ну, если надоест.

— Нельзя, к сожалению, — честно ответил я.

— Ой, да зачем Димке шкатулка эта? — начал парень, косясь на спутницу. — Вот чайник в хозяйстве — вещь полезная всегда.

— Полезная, — подтвердил я. — Греет сам, углей не просит, воду держит горячей до вечера. Поставили с утра, и весь день чай без хлопот.

— Вот! — обрадовался парень. — А шкатулка бесполезная!

— Настолько же, насколько бесполезны кольца и венчальные свечи, — пожал я плечами. — Практической пользы от нее никакой, тут я согласен. Но покупают ее ради другого. Через двадцать лет, когда ваш брат с женой заведут ее, она сыграет им тот же вальс, что играли на свадьбе.

Пара переглянулась. И в эту секунду шкатулка вдруг тихо, сама собой, доиграла такт: три ноты, не больше, будто вздохнула. Девушка ахнула и вцепилась парню в рукав.

— Она… сама?

— Завод не до конца вышел, — сказал я ровно, глядя при этом строго в потолок. — Бывает.

[Что? Я поправляла крышку.]

— Берем, — сказал парень решительно, и шапку мять перестал. — Шкатулку. А чайник… чайник мы им на первую годовщину подарим, да, Насть?

Я завел шкатулку при них, полным заводом. Вальс в ней был старый, неторопливый и размеренный, и звучание было выше всех похвал. Оба они слушали его от первой ноты до последней не шелохнувшись, а девушка под конец беззвучно повела плечами в такт.

— Под него и танцевать можно, — сказал парень с уважением.

— На то и расчет.

Я завернул шкатулку в синюю бумагу и перевязал лентой. Дверь за ними закрылась, и еще с полминуты было видно через витрину, как они идут по снегу, склонившись над свертком, как над живым.

[Молодым музыка нужнее кипятка, милый. Кипяток у них и свой пока не остывает.]

— Помощница, тоже мне.

[А ты складно соврал.]

— Это тоже навык.

Под самый конец второй недели, в час, когда за окнами уже засинело и я зажег лампы, колокольчик впустил человека делового: вошел, обмёл веником снег с сапог у порога, не дожидаясь приглашения, и к прилавку направился по прямой.