Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ) - Розин Юрий - Страница 10

На самом дне, под жестянкой, лежал костяной гребень. Я взял его, взвесил в ладони и надел монокль.

Контур был. Слабенький, истертый, но живой: тонкая вязка вдоль спинки, работа старая и когда-то добротная. Волосы под таким гребнем не путаются, колтуны расходятся сами. Вещь на грош, но вещь.

— Вот это, — сказал я, снимая монокль, — беру. Остальное лом.

— Как лом⁈ — Старьевщик задохнулся. — А подковы? А кубики, я же говорю, шулерские!

— Кубики у тебя надышанные, а не заговоренные. Лежали рядом с чем-то настоящим, вот и все их волшебство. Хочешь проверить, кинь их сто раз и посчитай. Выпадать будет как у всех, поровну.

— Так шулер же божился…

— Шулер оттого и шулер. За гребень даю триста.

— Тысячу давай! — Он вскинулся, но уже по привычке, без огня.

— Даю столько, сколько он стоит. Больше не дам, меньше не предложу. Решай сам.

— А ежели я тебе еще что настоящее принесу, — старьевщик прищурился, уже прикидывая, — возьмешь?

— Конечно, почему нет? Принесешь нормальное — возьму, заплачу по совести.

Мы ударили по рукам. Старьевщик сгреб свой лом обратно в мешок, получил свои триста рублей и пошел к двери заметно бодрее, чем входил.

Я хмыкнул.

— Петр Алексеевич! — донесся сверху Семин голос. — Помогите! Асе хуже стало!

Глава 4

Асю било сильнее, чем когда-либо прежде. Настолько, что Семе пришлось залезть на кровать и прижимать ее руки своими руками, а ноги — ногами.

— По счету, Асенька. Дыши! Слышишь меня? Раз. Два, — говорил он.

Я влетел в комнату.

— Петр Алексеевич, отвар на тумбе! У меня рук не хватает, — выкрикнул он.

Я схватил кружку, одной рукой, как мог, прижал Асину грудь, чтобы хотя бы примериться и начал вливать глоток за глотком. Ася пила через раз, настой тек по подбородку.

— Дыши на счет, Ася. Я тоже здесь. Четыре, — проговаривал я.

— З-знаю, что з-здесь, — выдавила она сквозь дрожь. — В-вот радость-то…

Я смотрел на ее пальцы, вцепившиеся в одеяло. Сначала костяшки были почти чисто белыми, но минут через пять приступы стали реже и пальцы начали то и дело разжиматься. Еще минут через пять дрожь спала до мелкой, еще через минуту Ася обмякла совсем, бледная до синевы под глазами, мокрая, как из бани.

— Все, — выдохнула она. — Прошло.

Сема опустил ее на подушку, забрал у меня кружку, заглянул в нее, оценивая, сколько влили. Ася полежала с закрытыми глазами и проговорила, не открывая их:

— Я вам повторяю. Это само пройдет. Не маячьте над душой, оба.

— Я и не маячу, — сказал Сема. — Я сижу.

— Вот и сиди. А ты иди вниз, у тебя лавка заперта среди бела дня. Убыток один.

Я спустился, отодвинул щеколду, перевернул табличку обратно. Зал стоял тихий, нетронутый, за окном все так же валил снег, будто наверху ничего и не было.

[Это могло выглядеть хуже, но она права. Более серьезный приступ — это просто большая порция силы, что была ассимилирована ее телом. Я слежу за ее состоянием, и в целом оно не ухудшается, а улучшается. Она правду говорит, тело справляется.]

— Держи меня в курсе.

Еще один примечательный клиент пришел через день, ближе к обеду, и я узнал породу с порога: пальто дорогое, но носимое с небрежностью, взгляд еще от двери пошел по полкам.

Ходил он долго и с явной системой: вдоль витрин прошел не задерживаясь, у полок с разносортным товаром, для которого не нашлось конкретных категорий сбавил шаг, перчатки снял, но руки держал за спиной, как в чужом музее. Хоня проводил его поворотом головы от двери до дальнего угла и обратно, ни разу не шевельнув корпусом.

Остановился гость в итоге у дальнего стеллажа, перед латунным походным компасом. Артефакт был потерт до тусклости, стекло в мелких царапинах, на ярлыке стояло шестьсот рублей.

— Любопытная безделица, — сказал он, наконец, беря компас двумя пальцами и принося мне к прилавку. — Но штамповка, разумеется. Таких на любом развале горсть на пятак. Шестьсот рублей, помилуйте. Рублей сто пятьдесят, чтобы не торговаться из-за пустяка, и разойдемся довольные.

— Шестьсот, — отрезал я.

— За штамповку?

— За работу ручной гравировки. — Я взял у него компас, надел монокль и повернул вещь к свету, не торопясь. — Компас прикрепляется к дому и с любого конца страны он выведет обратно, хоть в метель, хоть ночью. Штамповка работала бы от силы километров на двести. Так что я еще дешево его продаю из-за потертостей и царапинок, восстанавливать которые было бы только в убыток.

Он поколебался, взял монокль, посмотрел. Смотрел дольше, чем требовалось, и вернул молча.

— Триста, — сказал он другим уже тоном.

— Готов сбросить до пятисот пятидесяти.

— Четыреста. — Он положил компас на прилавок между нами, ровно посередине, как ставку. — И это еще щедро: стекло в царапинах, корпус сильно потерт.

— Я вам только что сказал, что именно из-за этого поставил цену в шестьсот. Был бы он целым, стоил бы тысячи две, не меньше.

— Четыреста тридцать.

Я нахмурился.

— Знаете. Я передумал. Шестьсот или он не продается. Уверен, найдется покупатель, который оценит его по достоинству, а не просто будет искать, что бы купить подешевле.

[Так его!]

— Вы всегда так торгуетесь? — внезапно спросил покупатель.

— Так хорошо?

Он посмотрел на меня, на компас, снова на меня. Пауза тянулась, за окном проскрипели полозья, Хоня на краю прилавка позволил себе шевельнуть кончиком хвоста. Потом гость усмехнулся, первый раз за визит по-настоящему:

— С вами скучно торговаться. Никакого простора для маневра.

— Зато весело владеть тем, что у меня куплено.

— А прописывается он как? — спросил он, отсчитывая деньги.

— Придете домой, положите его на порог и оставьте до утра. К рассвету стрелка встанет. Дальше он ваш, куда бы вас ни занесло.

Он в итоге согласился на покупку за шестьсот рублей. Подождал, пока я заверну компас в вощеную бумагу, и уже с покупкой под мышкой вышел в февраль.

Барыгу я распознал раньше, чем он открыл рот, уже по тому, как он внес свой сверток. Так вносят не вещь, а спектакль.

Он был в лисьей шапке и при бархатном футляре, который водрузил на прилавок с поклоном, огляделся, убедился, что зрителей, кроме меня и кота, нет, и все равно понизил голос:

— Господин Воронов. То, что я вам сейчас покажу, я не показывал никому в этом городе. — Он выдержал паузу, огладил футляр ладонью и лишь после этого откинул крышку. Внутри на алой подушечке лежал бронзовый подсвечник. — «Слеза саламандры». Огонь без масла, без фитиля, вечный. История у вещи такая, что дух захватывает: усадьба под Белоречьем, пожар, хозяин выносит из огня одно, вот это. Все сгорело, а он даже не оплавился. Наследники, люди темные, продали за бесценок, не понимая, чем владеют. Единственный на всю губернию, смею заверить. Из уважения к вашему заведению, три тысячи рублей, и он ваш!

Я слушал не перебивая, но и не сдерживая улыбки. Дослушав до конца, я взял подсвечник с подушечки.

Подсвечник как подсвечник: бронза с зеленцой в углублениях, чашечка под свечу тертая. Контур самовозжигания отзывался под пальцами знакомым ровным теплом. Монокль тут не требовался. Я повернул вещь к окну донцем и показал гостю клеймо на основании:

— Мастерские Гнедина. Серийный контур. У меня таких на дальней полке четыре штуки, по двести рублей. Могу показать, сравните клейма.

Пауза вышла выразительная. Барыга посмотрел на клеймо так, будто оно у него на глазах проступило из ничего.

— Так то… — Он перестроился на ходу. — То подделки под него! Гнедин, известное дело, копировал старые образцы, а это образец и есть, первоисточник, так сказать…

— Первоисточник старше своего клейма быть не может. — Я поставил подсвечник обратно на подушечку. — Вещь исправная, рядовая. Хотите продать? Дам сто пятьдесят за потертости.