Горький дым (СИ) - Волков Тим - Страница 8

Папки на месте не было.

Он пошарил рукой — пусто. Зажёг спичку — на столе лежали только старые газеты, пустой стакан, забытая вилка. Папки не было.

Он зажёг керосиновую лампу — тускло, но видно. Обыскал стол, потом стул, потом подоконник. Нигде.

Обыскал комнату — под кроватью, в шкафу, в тумбочке. Папка исчезла.

— Да как же это…

Иван Павлович сел на край кровати, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мысли путались — сон, грабли, корни, папка. Кто мог взять? Зачем? Когда?

«Может, Анна куда прибрала?» — подумал Иван Павлович, но вдруг с ужасом сообразил — вернулся он домой вовсе без папки, с голыми руками. Все его наработки, мысли и чертежи — все сгинуло в небытие…

Глава 4

За окном уже давно стемнело, и только редкие фонари освещали снежный двор. Анна Львовна вернулась с работы поздно — усталая, раскрасневшаяся с мороза, но всё равно бодрая. В руках она держала небольшой свёрток — видно, принесла что-то съестное с работы, последние крохи пайка.

Иван Павлович сидел в кресле, укутанный пледом, с кружкой остывшего чая в руках. Он уже успел обшарить всю комнату, заглянуть под кровать, в шкаф, на антресоли. Папки нигде не было. Мысли метались и он ждал жену, чтобы спросить её — может, она видела? Может, убрала куда-то, чтобы не валялась? На Анну Львовну и была последняя надежда.

— Анна, — сказал он, как только она переступила порог. — Ты не видела мою папку? Ту, с заметками, в коричневом переплёте?

Анна Львовна сняла пальто, повесила на вешалку, поставила свёрток на кухонный стол. Потом подошла к нему, приложила ладонь ко лбу — рука была холодная, и он вздрогнул.

— Иван Павлович, — сказала она, — какая папка? Ты вообще без папки пришёл вчера с совещания. Я помню. Ты вернулся и рухнул в кровать. И никакой папки у тебя не было.

— Не было? — переспросил он, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Не может быть. Я же брал её с собой. Я показывал её Соловьеву. Я держал её в руках, когда выходил из зала…

— Иван Павлович, — жена посмотрела на него с такой тревогой, что он сразу замолчал. — У тебя температура тридцать девять. Ты бредил всю ночь. Говорил что-то про грабли, про тракторы, про корни. И про какую-то папку. Я тогда подумала — это от жара.

— Но она была, — упрямо повторил он, хотя голос его уже не звучал уверенно. — Я точно помню. Толстая такая, в коричневом переплёте. С расчётами.

Анна Львовна вздохнула, села на край кресла, погладила его по руке.

— Ваня, — сказала она мягко, — ты никуда не ходил сегодня. Ты лежал в постели, я ставила тебе градусник, поила чаем. Ты даже встать не мог. Как же ты мог потерять папку?

— Но я же был на совещании, — он попытался возразить, но голос его сломался.

— Был, — кивнула она. — И вернулся без папки. Я сразу это заметила. Ты был расстроенный, злой. Сказал, что тебя высмеяли. Потом разделся и лёг. И всё. Никакой папки у тебя не было.

Иван Павлович замолчал. Он провёл рукой по лицу. Может быть, она права? Может, он просто бредил? Может, папка действительно осталась в наркомате? Или он её потерял?

— Я схожу завтра в наркомат, — сказал он.

— Никуда ты завтра не пойдёшь, — жёстко сказала Анна Львовна. — Будешь лежать и лечиться. А папка… если она есть, найдётся. Не волнуйся.

Она встала, пошла на кухню, греться.

А Иван Павлович остался сидеть в кресле, глядя в одну точку. Мысли путались, и он уже не был уверен, была ли та папка на самом деле. Может, он её и не брал? Может, всё это — плод больного воображения? Такое ведь бывает…

Вернулась с кухни Анна Львовна, принесла горячего чая, поставила перед ним.

— Пей, — сказала она. — И не думай о папке. Отдохни. К тому скоро спать.

Иван Павлович проснулся с ощущением, что горло болит уже не так сильно, голова кружится меньше, и вообще — жить можно. Он осторожно приподнялся на локте, прислушался к себе. Температура, кажется, спала. Или почти спала. Во всяком случае, сил было достаточно, чтобы встать и дойти до кухни.

Было утро и Анна Львовна уже ушла на работу — на столе стоял остывший чайник, лежала горбушка чёрного хлеба и маленькая баночка с мёдом. Иван Павлович выпил чаю, съел хлеб, почувствовал, как силы понемногу возвращаются. Он посмотрел в окно — за ним лежал снег, и солнце, редкое для московской зимы, пыталось пробиться сквозь тучи.

— Надо пройтись, — сказал он вслух. — Проветриться. И в больницу зайти — лекарства нужны. И проведать того железнодорожника.

Он оделся тепло, накинул шарф, надел шапку (на этот раз тёплую, как велела жена) и вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, и он глубоко вдохнул — с наслаждением, с чувством, что снова живёт.

Прогулялся. Как же давно он не гулял, вот так вот, не спеша, размеренно, не боясь куда-то опоздать! Даже сил прибавилось.

В больнице была привычная суета. Главный врач уже был на месте, хмурый, озабоченный.

— Иван Павлович! — увидев гостя, обрадовался он. — А мы вас ждали. Вы как? Вид конечно у вас не важный. Не выспались?

— Простыл, — ответил Петров. — Но уже лучше.

— Тогда зайдем ко мне, — главный врач протянул ему конверт. — Вам телеграмма. Пришла сегодня утром.

Иван Павлович взял конверт, вскрыл. Внутри лежал листок с казённой бумажной лентой, на которой чётким, лаконичным стилем было напечатано:

«ИЗВИНЯЮСЬ ПОСПЕШНЫЙ ОТЪЕЗД КОМАНДИРОВКА ВАЖНЫЕ ДЕЛА ПРОДОЛЖАЙТЕ ИЗУЧАТЬ ПОРУЧЕННЫЙ ВОПРОС. СЕМАШКО».

Иван Павлович перечитал телеграмму дважды, потом грустно усмехнулся, сложил листок и убрал в карман.

— Хорошие новости? — спросил главный врач.

Иван Павлович неопределённо пожал плечами. Начальство желает, чтобы поставленным вопросом продолжали заниматься. А как заниматься, если на совещании даже слова не дают сказать? Разносят в пух и прах… да ещё и папку с наработками кто-то утащил. Словно сама судьба насмехается.

Главный врач сочувственно покачал головой.

— Работой надо заниматься, — ответил Иван Павлович. — Да разве дадут?

— Эх, Иван Павлович… Бюрократия. Она и при царе была, и при Советской власти, видно, не перевелась. Вы не отчаивайтесь. Вы человек талантливый. Если у вас есть идея — вы её добьётесь. Рано или поздно.

— Спасибо, — ответил Петров. — Я, пожалуй, проведаю того железнодорожника, которого мы оперировали.

— Идите, идите. Он в палате номер семь, уже пришёл в себя. Сегодня утром первый раз заговорил.

Иван Павлович прошёл по длинному, полуосвещённому коридору. Остановился у двери палаты номер семь, приоткрыл её.

Здесь было тихо, не реанимация в ее привычном смысле, но близко к этому. Тут лежали тяжелые — кто после операции, кто отходил от наркоза, кто и вовсе балансировал на грани жизни и смерти. Сегодня, слава богу, пациентов было совсем мало. На койке у окна лежал мужчина — пожилой, но ещё крепкий, с широкими плечами и большими, мозолистыми руками, которые покоились поверх одеяла. Лицо у него было обветренное, изрезанное морщинами, седые волосы коротко стрижены. Глаза — светло-серые, с хитринкой — смотрели на вошедшего с любопытством и благодарностью.

Иван Павлович не сразу узнал в нем своего пациента — во время операции некогда было изучать лицо. Но увидев характерные бинты, признал.

— Здравствуйте, — сказал Петров, присаживаясь на стул у койки. — Как вы себя чувствуете?

— Жив, — голос у пациента был низкий, с хрипотцой, но уже бодрый. — Спасибо вам, доктор. Вы меня с того света вытащили.

— Не я, — улыбнулся Петров. — Вы сами. Организм сильный. Как вас зовут?

— Федор Кузьмич Лебедев, — представился железнодорожник. — Механик я. Тридцать лет на железной дороге.

— Тридцать лет? Опыта много.

— Много, — кивнул Федор Кузьмич.

— Тогда как же это так случилось? Я думал с опытными людьми такого не бывает.

— Всякое бывает, — буркнул мужчина.

— Расскажите, если не трудно, что случилось.

Лебедев помолчал, собираясь с мыслями: