Горький дым (СИ) - Волков Тим - Страница 32

— Научный прогресс, — улыбнулся Петров. — Всё дело в химии.

К вечеру было готово три килограмма леденцов и пять литров сиропа. Продукция лежала в аккуратных банках и коробках, подписанных рукой Игнатия Ильича: «Глюкозный сироп. Пищевой. Опытная партия».

— Теперь — в Москву, — сказал Петров, убирая образцы в свой саквояж. — Завтра утром покажу комиссии. И, если всё пройдёт — получим официальное разрешение на серийное производство.

Он взглянул на Петра Ильича и Игнатия Андреевич. Те они стояли у чанов, уставшие, но довольные.

— Спасибо, товарищи, — сказал он. — Это общая победа.

— Без вас бы не получилось, — ответил инженер. — Это ваша идея, ваш проект.

— И ваши руки, — возразил Петров. — Помните это.

Он вышел из цеха. Над заводом уже зажигались звёзды. Холодный ветер трепал полы пальто, но Иван Павлович почти не чувствовал холода. Внутри горело тепло — то самое, которое появляется, когда понимаешь, что всё получилось.

Он задержался на мгновение у ворот, достал из кармана леденец — янтарный, прозрачный, блестящий. Не сдержался, положил в рот. Довольно, совсем как мартовский кот, прищурился и побрел домой.

Иван Павлович вернулся в Москву уже за полночь. Пролётка остановилась у знакомого подъезда, и доктор, расплатившись, устало поплелся к двери.

В саквояже — банка сиропа и коробка леденцов. Игнатий Андреевич настоял: «Возьмите с собой, Иван Павлович. Пусть у вас всегда будет под рукой. Так надежнее. А то мало ли… Заводским охранникам я бы не доверял».

Иван Павлович улыбнулся этому воспоминанию. Хороший человек старик. Настоящий мастер своего дела.

Он поднялся по лестнице, бесшумно отпер дверь. В коридоре было темно. Из-под двери Коклюшкина пробивалась тонкая полоска света — сосед не спал. Иван Павлович замер на мгновение, прислушался. Тишина. Только где-то за стеной тикали часы.

Он прошел в свою комнату, тихо притворив дверь. Зажег керосиновую лампу — тусклый свет разогнал тьму. Комната была пуста. Анна Львовна оставалась в Шереметьевской больнице, под надёжной охраной, а без нее комната была какой-то покинутой.

Иван Павлович подошел к шкафу, достал с верхней полки старый саквояж. Внутри лежали чистые тряпицы и пустые банки. Он аккуратно упаковал образцы: кристаллы — в бумажный пакет, сироп — в стеклянную бутыль, леденцы — в жестяную коробку из-под чая. Сверху прикрыл чистой тряпицей, чтобы не звенели. Поставил саквояж у двери, чтобы не забыть утром.

Потом сел на кровать и закрыл глаза. Усталость накатила волной, но внутри теплилось радостное возбуждение. Завтра — важный день. Завтра он покажет всё, чего добился.

Утро началось с того, что Иван Павлович проснулся от стука в дверь. Он открыл глаза — в комнате было серо, сквозь замерзшее окно пробивался тусклый свет.

— Иван Павлович! — голос Коклюшкина звучал бодро и навязчиво. — Вы уже встали? Я чайник поставил, присоединяйтесь!

Петров вздохнул, сел на кровати. Надо было ответить, чтобы не вызывать подозрений.

— Иду, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал обыденно.

Он быстро умылся, привел себя в порядок, оделся. Саквояж уже стоял у двери — он проверил его ещё раз, убедился, что образцы на месте. Затем вышел в коридор.

На кухне Коклюшкин уже хлопотал у примуса. Рядом стоял старичок Владимир Серафимович — бывший присяжный поверенный, самый безобидный из соседей, неизменно появлявшийся на кухне в одно и то же время. Он сидел за столом с газетой в руках и очками на кончике носа.

— Доброе утро, Иван Павлович! — приветствовал Коклюшкин, оборачиваясь. — Вы поздно вчера вернулись. Я слышал, как вы проходили. Работа? Опять в Люберцах?

Иван Павлович спрятал улыбку. Вот оно, начинается.

— Да, — коротко ответил он, садясь за стол. — В Люберцах.

— Заводские дела? — Коклюшкин не отставал, наливая кипяток в кружки. — Я слышал, там что-то строят. Перепрофилируют цех, говорят. Это правда?

— Правда, — кивнул Петров. — Будем делать комплектующие для закрытых автомобильных кабин. Зимой-то в открытых кто поедет?

Он взял кружку, отхлебнул. Чай был горьковатым, без сахара. Эх, сиропчику бы в него, того самого. Попробовать, как сочетается. Но нельзя.

— А я слышал, — подал голос Владимир Серафимович, откладывая газету, — что на заводе в Люберцах что-то серьезное затевается. Люди говорят — химия какая-то.

Иван Павлович насторожился. Слухи уже ползли. Значит, надо быть осторожнее.

— Химия, Владимир Серафимович? — он улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. — Да нет. Обычная механика. Штамповка, сварка. Скучное дело.

— А вы что, — Коклюшкин присел напротив, — в механике разбираетесь? Вы же врач, я думал.

— Приходится разбираться, — Петров пожал плечами. — Государственное дело. Надо помогать, где могу.

Сосед не отставал. Его белесые глазки буравили Петрова с навязчивым любопытством.

— А супруга ваша как? — спросил он небрежно. — Я слышал, вы её в Хирургический госпиталь положили на сохранение. Как она там? Не навещали?

Иван Павлович внутренне напрягся. Коклюшкин явно пытаялся вызнать любую информацию.

— Навещал, — ответил он спокойно. — Всё хорошо. Пока ждём.

— А когда роды? — вмешался Владимир Серафимович. — Внуков-то хочется, ох как хочется! Я уж и не помню, когда у нас в доме ребенок рождался.

— Со дня на день, — улыбнулся Петров, и улыбка вышла почти настоящей. — Спасибо за беспокойство, Владимир Серафимович.

Из своей комнаты вышла София Витольдовна — строгая дама с седыми волосами, уложенными в причёску, и с вечно недовольным лицом. Она прошла к столу, села, взяла кружку, которую ей подал Коклюшкин.

— Доброе утро, — сухо сказала она. — Иван Павлович, слышала, у вас сегодня важное заседание. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — кивнул Петров, удивившись тому, откуда она это знает. — В Наркомздраве комиссия. Будем обсуждать продовольственные вопросы.

София Витольдовна вздохнула, покачала головой.

— Продовольственные вопросы… — повторила она с горечью. — Когда же это кончится? Я помню времена, когда в Москве можно было купить всё. Любые фрукты зимой. Ананасы даже! А теперь… — она махнула рукой. — Чай без сахара, хлеб чёрный и очереди.

— Ничего, София Витольдовна, — сказал Петров, чувствуя вдруг странную уверенность. — Мы что-нибудь придумаем. Наука не стоит на месте.

Старая дама посмотрела на него с лёгким удивлением, но ничего не ответила.

Коклюшкин поставил на стол тарелку с несколькими сухарями — единственным, что нашлось в доме к завтраку.

— Угощайтесь, — сказал он. — У меня ещё осталось немного.

Иван Павлович взял сухарь, покрошил в чай, чтобы как-то подсластить горечь. Поел быстро, почти не замечая вкуса. Мысли уже были там — в Наркомздраве, перед комиссией.

— Я пойду, — сказал он, поднимаясь. — Мне пора.

— Удачи, Иван Павлович! — Коклюшкин улыбнулся фальшивой улыбкой. — Верю, у вас всё получится.

— Спасибо, — ответил Петров, уже направляясь к выходу.

Он взял саквояж, накинул пальто, вышел в коридор. У парадного остановился, перевёл дух. Саквояж оттягивал руку — тяжёлый, полный образцов, надежд и планов.

«Сегодня, — подумал он. — Сегодня всё решится».

Он вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, взбодрил. Пролётка ждала у подъезда — он заранее договорился с извозчиком.

— В Наркомздрав, — сказал он, забираясь в экипаж.

Лошадь тронулась. Дорога была короткой, но Иван Павлович не чувствовал нетерпения — внутри царила странная умиротворенность. Он сделал всё, что мог. Осталось только показать результат.

Но на полпути что-то случилось. Вдоль Садового кольца, у пересечения с Тверской, Иван Павлович заметил знакомую фигуру — секретарь Семашко, молодой парень в очках, стоял у обочины и отчаянно махал руками, пытаясь привлечь его внимание.

— Стой! — крикнул Петров извозчику. — Останови!

Лошадь замерла. Секретарь подбежал, запыхавшийся, красный от холода и бега.