Беспощадный целитель. Том 7 (СИ) - Зайцев Константин - Страница 9

Лёд держал. Лёд держал, пока вожак не повёл их, и даже потом Эйра была сильнее этих выродков.

Я увидел, как тёмная горбатая туша отступила, разбежалась и врезалась в стену головой и грудью — не там, где лёд был толще, а точно в стык, в то место у основания, где Эйра не успела нарастить новый слой. И следом, в ту же точку, ударили остальные. Лёд всё ещё держал после их удара, но в следующий миг стена взорвалась острыми осколками…

Глава 6

Не треснула, как должна была бы от ударов тварей, а именно взорвалась, осколками льда и каменной крошкой, и эти осколки хлестнули по нам злой ледяной картечью. Эйра вскрикнула и отлетела, отброшенная отдачей собственной разрушенной техники, ударилась спиной о камень и сползла, на миг оглушённая. Лина инстинктивно закрылась воздушным покровом, приняв на него часть осколков. Дэмион пригнулся, выставив ледяной щит. А я в этот короткий, растянувшийся миг смотрел не на осколки, а на пролом и видел, как сквозь оседающую ледяную пыль в нашу чашу вливается то, чего я больше всего не хотел видеть.

Серпокрылы хлынули в пролом все пятеро разом, с вожаком во главе, и хлынули они не вслепую, не куда попало, а точно туда, где брешь в нашем строю зияла шире всего. На наши спины. Туда, где, оглушённая взрывом, не успевшая отскочить, стояла Алиса с тяжёлым рюкзаком за плечами, который сейчас тянул её назад, лишал тех самых мгновений, что не раз спасали ей жизнь.

— Алиса! — заорал я, разворачиваясь всем телом, уже зная, что не успею, уже чувствуя нутром эту проклятую неуспеваемость, которую за годы жизни выучился узнавать заранее.

Поздно! Время окончательно превратилось в кисель.

Первый серпокрыл налетел на неё прежде, чем она успела отскочить, прежде чем хоть кто-то из нас успел вклиниться. Сбил с ног грудью, опрокинул, и я увидел, как клюв-пасть рвёт, как тварь бьёт когтем — раз по животу, раз наотмашь по лицу, — и Алиса упала на спину, под ней расплылась тень, и тень эта была мокрой и тёмной, а поперёк её лица, через оба глаза, легла вторая, страшная полоса.

Кровь. Из живота. Целитель в моей голове орал от боли. Мою Зрящую рвёт какая-то тварь. Мой нож уже летел в морду твари, а я мчался вперёд, разрывая мышцы от сверхусилия, которое не выдерживало это слабое тело, и тут же их сращивал.

Зрящая лежала на спине среди костей, одной рукой прижимая распоротый живот, а другой — лицо, и между её тонких пальцев толчками выходило красное и там, и там. Удар когтя прошёл наискось через оба глаза, и кровь заливала ей лицо сплошной маской, а из-под ладони, которой она зажимала глаза, текло, текло, не останавливаясь. И лицо у неё было не испуганное даже, а удивлённое — детское, недоумевающее, какое бывает у того, кто ещё не понял, что с ним случилось непоправимое. Зрящая, которая видела чужие удары раньше, чем они рождались, лежала на чужих костях и не видела ничего, кроме своей боли.

И одновременно с моим рывком я увидел приход того, что в Небесной Империи называли хуаму и считали страшнейшим поражением практика, — трансформацию во внутреннего демона. От болезненного крика Алисы именно в эту трансформацию сорвался Дэмион, выпустив наружу сврю сдерживаемую силу.

Я увидел это краем глаза, за тот растянувшийся миг, что отделял ранение Алисы от моего собственного падения в кровавую бездну. Кросс стоял в трёх шагах от неё, с занесённым копьём, и я увидел, как сходит с его лица последняя человеческая корка и проступает то, что под ней пряталось. Глаза залила беспросветная тьма, без зрачка и без белка. Аристократичные черты лица застыли маской древнего идола, вырезанного из чёрного дерева, и вокруг него разом упала температура, да так, что мой собственный выдох повис в воздухе белым облачком.

А потом его копьё перестало быть копьём.

Лёд на древке почернел, набух, потёк, как смола, и из чистого прозрачного оружия выросло нечто иное, тяжёлое и кривое, с широким хищным серпом лезвия на конце. Алебарда из спрессованной тьмы, той самой голодной тьмы, что жрёт чужую силу, как болото жрёт брошенный камень, и теперь эта тьма обрела форму, вес и жажду резать и рвать. От Дэмиона валило клочьями, как валит пар от загнанной лошади, только пар этот был чёрным, живым, тянущимся к тварям сам собой. А с потолка каменного мешка вдруг повалил снег.

Чёрный снег.

Крупные хлопья тьмы, смёрзшейся с его льдом во что-то новое, чего я не видел уже сотню лет, оседали на серпокрылов и не таяли. Они впивались. Каждая чёрная снежинка прожигала, проедала, пробивала шкуру и плоть насквозь, и твари заверещали уже не от ярости, а от боли и ужаса, потому что смерть посыпалась на них с потолка, тихая и неотвратимая, как зимняя ночь.

Дэмион шагнул вперёд, обгоняя мой нож, и его простой шаг превратился почти в телепортацию даже для моего взгляда, к Алисе, заслоняя её собой, и взмахнул алебардой.

Первого серпокрыла, того самого, что сбил Алису с ног, он не просто убил, а разрубил пополам, от плеча до брюха, одним длинным ленивым движением, и две половины твари разошлись в стороны, исходя чёрным дымом там, где их коснулась тьма. Второго развалил на лету, прямо в прыжке. Третьего достал обратным ходом серпа, снёс грифью голову, и она покатилась по костям, роняя чёрные искры. Кросс не дрался, как боец. Он работал, как мясник на бойне, спокойно и страшно, и платиновая чёлка липла к его залитому тьмой лбу, и улыбался он при этом так, что у нормального человека отнялись бы ноги.

Я смотрел на это и краешком гаснущего рассудка понимал, что вижу. Парень, которого ломали в цепного пса, сорвался не от страха за себя и не от азарта боя. Он сорвался потому, что ту единственную, к которой в нём что-то проросло сквозь весь лёд и всю броню, ударили у него на глазах. И его зверь, его тьма, его клятва, данная не вслух, а где-то глубже всяких слов, поднялись разом и сказали миру одно короткое: нет. Не её. Кого угодно, только не её.

Я понял его как никто другой. Потому что подобное чувство я испытывал, когда видел связанную Миру, и сейчас мелькнувшая на миг картина в моём сознании на долю мгновения затопила моё сознание яростью.

И эта ярость открыла дверь моему сожителю. Владыка Металла, дремавший на дне ядра, дождался своего часа — той самой вспышки гнева, которой ему не хватало, чтобы дотянуться до руля. Узда, которую я держал, лопнула в моих ослепших от ярости руках, и он рванулся в брешь, исполняя моё желание.

Всё потому, что в проломе стены, за спинами гибнущих серпокрылов, в оседающей ледяной пыли, мы увидели то, чего там быть не должно.

Белобрысую голову.

Породистую, ухоженную, с той самой щенячьей ухмылкой, которую я запомнил на жеребьёвке. Рольф Крампф из двадцать второй школы вместе со своими ублюдочными сокомандниками стояли в проломе и смотрели. Мозаика сложилась. Стена выдержала атаку тварей, но не направленный удар этих выродков, и стая серпокрылов хлынула на нас по их вине. Они открыли этим тварям дорогу к нашим спинам и сейчас смотрели, как Зрящая истекает кровью на чужих костях, и улыбались.

Мир потерял цвета и тут же налился красным. Кровавая пелена, опустившаяся на глаза, сквозь которую всё разом стало простым и ясным, как бывает ясно только во сне или в безумии. Чёрное солнце в груди распахнуло свою голодную пасть, и тот, кто сидел на самом его дне, поднялся, разлился и втиснулся между мной и моими руками, и я перестал понимать, где кончаюсь я, целитель и убийца Линь Ша, и где начинается он, Владыка Металла, проглоченный мной враг, который ждал моей слабости и наконец дождался. Помню чужой голос, который был моим голосом, сказавший внутри спокойно и почти ласково:

«Вот теперь — можно. Теперь, целитель, я покажу тебе, как надо мстить и одновременно спасать».

Я слышал, как на бегу мои губы шепчут нечестивые заклинания, и понимал, что делает Владыка Металла. Он связывал своими словами металл в крови Алисы, договариваясь обменять его на жизнь белобрысого дворянчика. Истинный целитель бросился бы к Алисе, зажал бы рану, влил бы энергию, считал бы повреждения. А я же мчался мимо, ибо мы оба знали, что на текущем уровне я её не спасу. Зато, забрав их жизни, Владыка Металла мог спасти Зрящую и одновременно привязать меня к себе ещё сильнее.