Беспощадный целитель. Том 7 (СИ) - Зайцев Константин - Страница 43

— Проигрываю.

— Красиво проигрываете. — Вейл чуть подался вперёд, и ленца в его глазах на мгновение разошлась, как ряска на пруду, показав, какой ужас таится в глубине. — Сделайте это убедительно, вы умеете, я видел записи ваших боёв на школьном турнире, вы очень долго продавали публике «везучего калеку». Бой ничего не решает: по баллам вы оторвались так, что серия — формальность, оба ваших бойца уже победили, титул ваш при любом исходе. От вас требуется одно поражение, которое ничего не стоит, против досье, которое стоит всего. Арифметика для детишек из начальной школы.

Арифметика для детишек из начальной школы. Именно поэтому я искал в ней подвох на уровне выпускного класса и нашёл, потому что он лежал на виду, как всё лучшее у Вейла.

Ему был нужен не проигрыш. Ему был нужен проигравший. Публичное поражение гасило половину моего досье само собой: финалист со сломанным ядром, продувший рядовому третьему номеру, перестаёт быть аномалией и становится везунчиком, у которого кончилось везение. Скучная строка в отчёте вместо жирного вопроса. А вторая половина сделки была проще и старше: он проверял, гнусь ли я. Личный ученик, который не гнётся, — это актив с сюрпризом, а Вейл явно сюрпризы предпочитал устраивать, а не получать.

Оставался вопрос, который в таких переговорах задают только для протокола. Протокол я уважал.

— А если я всё-таки откажусь?

Вейл улыбнулся и щёлкнул пальцами.

Дверь открылась. Вошёл человек с лицом громилы и походкой, которая с этим лицом не вязалась, мягкой и выверенной. Так ходят не вышибалы, так ходят бойцы, у которых техника съела всё лишнее. Он поставил на стол коробку, простую, деревянную, с плотной крышкой, и вышел, не взглянув ни на кого. Дверь закрылась беззвучно.

Вейл развернул коробку ко мне и снял крышку.

Внутри, в слое соли, лежала человеческая голова. Мужчина за тридцать, короткая стрижка, лицо мне незнакомое, обычное лицо, из тех, что забываешь через минуту, профессиональное лицо. Срез шеи был чистым, в одно движение, под правильным углом, без единой засечки.

Я перевёл взгляд с этого среза на потёртые ножны у его бока. Вейл проследил мой взгляд, и уголок его рта дрогнул, не улыбкой, а признанием. Работал мастер, и этот мастер сидел напротив меня, вытянув ноги, и не считал нужным это скрывать, потому что демонстрация была частью сделки, как печать на договоре.

— Это, — сказал Вейл тем же тоном, каким рассказывал про регламент, — была моя инвестиция в ваше будущее, господин Доу. Человек прибыл в лагерь позавчера с аккредитацией прессы, камера, блокнот, вопросы участникам, всё как положено, и с заказом на вас. Хорошим заказом, дорогим, вас оценили по достоинству, поздравляю. — Он аккуратно вернул крышку на место, и от этой аккуратности было хуже, чем от содержимого. — Я очень не люблю, когда моих личных учеников пытаются убить без моего разрешения…

Глава 22

Свой бой я проиграл. Вейл предоставил мне выбор без выбора, и я принял его игру. Вот только этот пройдоха с накрашенными глазами думал, что посадил на цепь талантливого мальчишку, а вместо него он получил тигра в человеческом обличье, для которого эта цепь всё равно что тонкая верёвка. Ты используешь меня, господин ректор, а я воспользуюсь тем, что у тебя есть, и всё равно стану свободным.

Ненавижу проигрывать, но умею. Я делал это неоднократно, если того требовала победа в большой игре. Так что я отдал этот бой максимально красиво, честно глядя публике в глаза, с полной выкладкой на последних секундах, но проиграл. Я мог взять его достаточно легко: боец с эмблемой третьей школы был крепким середняком с хорошей выучкой, но не более того. Даже не на пике формы я разобрал бы его за пару минут, не показав и трети спрятанного. Но сделка есть сделка. Я дал слово в судейской комнате, глядя на голову в соли и потёртые ножны. А слово нужно держать, ведь именно выполнение сделки показывает, насколько я управляем, и господин Вейл должен увидеть ровно то, что он сам хочет видеть. Загнанного в угол, но разумного ученика, а не дикого тигра, рвущего охотничьи порядки и опасного в своём безумии. О нет, охота на людей — это отдельный вид искусства, а мой полосатый брат научил меня терпению.

Гнуться я умею. В прошлой жизни я потратил на одну месть пятьдесят лет. Пятьдесят лет поклонов ниже положенного, лекарских одолжений людям, которых следовало травить, безупречной службы и терпения, от которого гниют зубы. Я улыбался на пирах убийцам, ставил иглы палачам, принимал подачки с рук, которые помнил по другим делам. Меня считали удобным. Полезным. Ручным. А потом моя месть созрела тихо, как зреет нарыв, и старая династия Небесной Империи кончилась вся, до последнего имени в поминальных списках, и историки новой писали потом, что она пала «от стечения обстоятельств».

Стечением обстоятельств звался Линь Ша, бывший раб, чьё племя вырезали по приказу старика Императора. Пятьдесят лет — и я вернул долг, вырезав чужими руками всех, в ком текла его кровь.

Так что да, я умею гнуться. Просто те, кто видел, как я гнусь, частенько умирали после того, как я распрямлялся.

Перед помостом меня провожала команда так, как провожают на бой, который считают моим по праву. Эйра, серая после своего поединка, но со светящимися от счастья глазами, сказала лишь одно слово: «Разбери». Дэмион молча стукнул кулаком о моё плечо. Лина показала два больших пальца и трибунный оскал. И только Алиса, державшая меня за рукав до последней секунды, вдруг наклонила голову тем самым своим движением птицы, ловящей то, чего нет в воздухе, и ничего не сказала. Совсем ничего.

Я унёс это молчание с собой на помост, как уносят камешек в ботинке.

Она видела. Не план — планы даже её Зрению не по зубам. Она видела, что я иду туда другим шагом, чем ходил все эти недели. Ничего, Морок. После объясню столько, сколько смогу; это, кажется, становится нашей с тобой валютой.

Бой я строил как хороший спектакль, с завязкой, нарастанием и развязкой, в которую поверит даже скептик.

Завязку зал знал наизусть и без меня: Алекс Доу, везучий калека из сорок седьмой, парень с когда-то сломанным ядром, который весь школьный турнир выигрывал «на характере» и лишь чудом. На турнире академии эту легенду я продавал уже всему графству, и сейчас она лежала на прилавке, готовая к употреблению; оставалось лишь сдуть с неё пыль. Первые две минуты я дрался ровно на уровне легенды: грязновато, цепко, на зубах, беря удары, которые «не успевал» разминуть, и отвечая ровно настолько хорошо, чтобы трибуны болели за меня. Трибуны болели: люди любят везунчиков, и они же их проклинают после поражения. После всех этих этапов в разломах и рекордного счёта за безродного из сорок седьмой болело полграфства.

Нарастание я подал через противника. Парень с дворянским гербом на плече, молодой бык на червлёном поле, дом из мелких, но старых, — дрался чисто и зло, хорошей столичной постановкой: работа вторым номером, встречные на мой шаг, локти закрыты, подбородок прибран. Учили его дорого и не зря. Я позволил ему поймать темп, а это отдельное ремесло — дать себя поймать так, чтобы ловец поверил в собственную ловкость. Раз за разом его связки приходили на четверть удара сердца раньше моих ответов, дважды его встречный доставал меня в скулу и в корпус, и оба раза я выбирал эти удары сам, как выбирают овощи на рынке: не гнилые, но и не такие, за которые переплачивают. Скула горела, рёбра ныли поверх старой трещины, тело ворчало на хозяина, устроившего ему этот театр. Терпи. Нам за него заплатят.

Публика приподнялась. Запахло сенсацией, и я им её дал, разыграв свою главную карту.

Его лоу-кик пришёл мне в левое бедро, обычный рабочий удар, из тех, что принимают на набитую ногу и забывают, и я его принял. Чуть-чуть не так. На волос глубже, чем надо, с креном, с перекошенным на долю секунды лицом, и дальше весь бой левая нога рассказывала залу свою маленькую историю. Я припадал на неё. Я разворачивался через правую там, где короче было через левую. Я дважды ушёл от размена, который выиграл бы, потому что выигрывался он с опорой на левую. К четвёртой минуте это видели трибуны. К пятой это видели ложи. К шестой — и я готов был поставить годовой заработок — это видел каждый, кто смотрел бой профессиональными глазами и делал заметки.