Беспощадный целитель. Том 7 (СИ) - Зайцев Константин - Страница 29

Он кивнул мне и сжал кулаки так, что жилка тьмы втянулась под кожу, как змейка в нору. Почти сразу. Почти.

Это «почти» я сейчас отбросил в сторону. Займёмся этим потом. Вот только список на потом продолжает расти.

Гостя Алиса поймала за минуту до того, как его увидели остальные.

— К нам идут, — сказала она из ниши, не поворачивая головы. — Один. По верхней кромке, вдоль стыка. Идёт медленно. Хромает на правую… нет. Не хромает. Бережёт бок.

Через минуту на гребне у стыка встал Рольф фон Крампф — один, с пустыми руками, с перетянутыми рёбрами под курткой. Он остановился в пяти шагах от бруствера, как останавливаются у чужого порога, и спросил — не меня, а точку:

— Разрешите?

Лина глянула на меня. Я кивнул. Эйра даже не пошевелилась, но потом всё же кружку отставила: свободные руки в присутствии вчерашнего врага дороже вежливости.

Рольф перелез через бруствер тяжело, по-стариковски, и я мельком отметил, что рёбра ему перетягивал коновал: слишком высоко, дышать мешает, а трещину не держит. Отметил — и промолчал. Не моя забота.

Он прошёл мимо меня. Мимо Эйры. Остановился у ниши, перед Алисой, — и стало очень тихо, только внизу, в гнездовом ярусе, ворочался далёкий гул.

— Ты меня не видишь, — сказал он. Голос у него был ровный, только слишком уж ровный — так говорят заученное, чтобы не сбиться. — Я Рольф фон Крампф. Тот, кого твой друг вызвал на поединок. Я принял одно плохое решение. В азарте, сгоряча — да плевать почему. Важно другое: что я не подумал, чем оно обернётся. Я не думал, что будет именно так. Что платить будут те, кто просто стоял рядом. — Он коротко, по-военному, наклонил голову. Глаза бы этого не увидели. Она — увидела: лицо её повернулось следом за поклоном, точно, как стрелка за магнитом. — Я пришёл сказать, что был неправ, и извиниться.

Алиса повернула к нему перебинтованное лицо. Пауза у неё вышла длинной и, я бы сказал, гурманской — она умела взвешивать тишину не хуже меня.

— Извинения принимаются, — сказала она наконец. — Наполовину.

— Наполовину?

— Вторую половину принесёшь, когда я смогу на тебя посмотреть. — Под бинтами шевельнулась усмешка. — Мне кажется, что у тебя лицо как у честного дурака, вот и хочу проверить.

Рольф издал звук, который при большом желании можно было счесть смешком, — и посмотрел на меня. Впервые за весь разговор.

Вот тут и случилось то, ради чего стоило пускать его на точку. Взгляд был совершенно другой. Не тот, что на регламенте, — там он смотрел на выскочку-простолюдина, укравшего у его дяди спокойный вечер. И не тот, что вчера на плато, — там он вообще мало что видел, кроме крови в глазу. Сейчас он смотрел так, как смотрят на карту, которую всю жизнь читали вверх ногами и только что перевернули. Ничего не сказал. И я ничего не сказал. Некоторые разговоры лучше всего удаются молча.

— Свою точку мы удержим до заката, — произнёс он уже с бруствера, вместо прощания. — Сколько бы ни пришло тварей. Слово чести.

— Держите, — согласился я. — И перетяни себе рёбра ниже на две ладони. Тот, кто вязал бинты, или очень торопился, или ничего не понимал в медицине.

Он замер на полсекунды, кивнул и ушёл по кромке — берёг бок, но спину держал прямо. Упрямая порода. Через неделю мне с этой породой драться, и я поймал себя на мысли, что впервые думаю об этом без удовольствия.

«Сентиментальность — это ваша человеческая роскошь. Мы, тигры, совершенны и без этого», — напомнил я себе голосом Лао Бая и пошёл проверять ущелье.

Выгоревшая галерея встретила меня запахом холодной гари. Для любого егерского глаза я делал скучную работу: ворошил пепел, простукивал остывшие стены, искал уцелевшие жилы. Жил, конечно, не было. Слеза всегда выгорает дочиста, оставив на камне стеклянистые потёки, как свечной воск. Но школьник об этом не должен знать, и всё выглядело логично. Важнее было, что под слоем пепла, прямо внутри расплавленного камня, все мои знаки держались — все до одного, а значит, проблем с управлением тварями не будет.

Усмехнувшись, я провёл ладонью над ближним якорем. И строй призрачных тварей беззвучно отозвался. От этого отклика по хребту прокатилась тёплая волна, которой я не разрешил дойти до лица. Полсотни душ под предводительством вожака. Небо, как же я обожаю чувствовать себя повелителем духов и как мне мало текущих контрактов.

Кто бы ни командовал стаей, бить он будет на закате, когда часовые считают минуты до гонга. Классика осадного ремесла, одинаковая по обе стороны миров. И встречать этот кулак первыми будут не мои. Первым встретит строй — из тыла стаи, изнутри, там, где никто не держит оборону, потому что от своих мёртвых обороны не бывает.

Осталось дожить до заката и не разучиться удивляться.

С последним, как выяснилось, проблем не предвиделось.

Я вернулся на точку, когда солнце изнанки пошло вниз и тени галерей вытянулись, как пальцы. Команда стояла по местам: Эйра у стены, Лина на верхнем секторе, Дэмион на кромке, разминающий перевязанные ладони. Алиса сидела в нише очень прямо.

Слишком прямо.

— Морок?

— Наверху. — Голос дара, ровный и бесцветный, и от него, как всегда, разом подобрался весь. — На тропе, где ходят егеря. Человек. Стоял и смотрел на нас. Долго стоял, я думала — егерский обход, они там ходят с самого утра. Ушёл, когда я повернулась.

— Егерь?

Она покачала головой — медленно, как маятник.

— Егеря ходят. Этот стоял. И знаешь, что странно, Мертвец? — Она чуть наклонила голову, подбирая слово на ощупь. — Твари смотрят голодно. Егеря — устало. А этот смотрел довольно.

Стоило ей произнести эти слова, как я почувствовал, что стая идёт к нам…

Глава 16

Небо, как давно я не видел такой атаки. Если первые волны шли с воем, с клёкотом, со всей той дуростью, которой молодая стая раззадоривает себя перед тем, как обрушиться на защитников, то эти двигались молча, только камень гудел под подошвами. Он звучал ровно и низко, как гудит мост под колонной тяжёлых грузовиков. Слабодушным от этого молчаливого гула хотелось сглотнуть и сбежать, а у меня на губах играла улыбка. Повелитель духов вновь должен был доказать, на что он способен.

Лао Бай, брат мой, где бы ты ни был, увидь своего голокожего брата. Узри, как я вновь лью кровь тварей разлома. Во славу меня и моей силы. Отныне и во веки веков, сколько бы их ни было.

— Фронт и стык! — прозвучал бесцветный голос Алисы, впавшей в транс. — Идут двумя галереями! Под ними идут подземные твари — четыре… нет, пять. Глубоко идут, берегите спины. Я предупрежу.

— Слышали Морока! — Эйра встала к стене, и лёд пополз по трещинам. Вот только я прекрасно видел, что он ползёт медленнее, чем утром. Заметно медленнее. — Колючка, наверх! Отморозок, на тебе фронт! Стену держу одну. Другой не будет, так что эту — беречь!

Я занял место у левого рукава. Оно было выгоревшим и голым. Для наблюдателей — самоубийство, а для меня — место моей власти, где я могу смять даже опытного B-рангового практика. Облизнув внезапно пересохшие губы, я выпустил когти. Ядро под рёбрами лежало полное и тяжёлое, как кошель перед большой закупкой. Я знал, на что этот кошель расписан, знал до последней монеты — и знал, что к гонгу от него не останется ничего. Но мне было плевать, и эта мысль была из разряда тех, что не отменяют работу. Работу нужно делать в любом случае, а смерти тварей и разлом напоят меня силой.

Стая ударила по всему фронту разом.

Первый клин пришёл в стену — мелочь, разогнанная до дури, слепая от давления задних рядов. Лёд Эйры принял удар, спружинил и выдержал, оставив часть тварей биться в конвульсиях на острых шипах. Второй клин пришёл следом, практически без паузы, и в нём уже шли костоломы: лобовые плиты били в лёд с тупым упорством парового молота, и трещины расходились белыми молниями быстрее, чем она успевала их чинить. Она заливала их своей силой, но с каждой заплатой её лицо теряло по капле краски, и ещё немного — и она окончательно превратится в ледяную деву, жаждущую людских жизней.