"Фантастика 2026-150. Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Аверьянов Евгений - Страница 654

Что-то должно случиться сегодня. Случиться – и изменить русло привычной нам реки времени. Дым слишком сильно качается из стороны в сторону, обволакивая свечи почти наполовину, и сквозь голубоватую пелену вырезанные из камня и искусно расписанные статуи смотрят вдаль, сквозь меня. Кто-то придет сегодня в монастырь. Кто-то, кого они примут, как равного себе. Часто я вижу их глаза, будто веду с ними разговор – взгляд прямо в душу, пристальный, изучающий, но сегодня они заинтересованы будущим больше, чем настоящим. На то они и боги.

Живя среди них и вдыхая единый с ними воздух горных вершин, мы ни на шаг не приблизились к ним. Нашу обитель прозвали “Небесным престолом”, потому что до перевала Ветреный, где никогда не тает снег, а земля соединяется с небом, отсюда было рукой подать, но жизнь в тихом и светлом месте если и приближает к просветлению, то не дает его в ладони, как, например, ручей дает хрустальную воду. Можно подвести яка к водопою, но напиться он должен сам.

Самый маленький из моих учеников, девятилетний Сангья, сидел в позе лотоса под кедром. От холодного камня его спасала легкая бамбуковая циновка, от ветра, что холодил наголо обритую круглую головку с забавно и беззащитно торчащими ушами – отрез желтой ткани, видно, стащил его из остатков, отложенных на заплаты после пошива самгхати.

– Разве ты не знаешь, что во время молитвы не принято покрывать голову? – поинтересовался я, подойдя к мальчику и положив ладонь ему на макушку. Он не был занят ни молитвой, ни медитацией: сидеть в лотосе, пока старшие братья выполняют ежедневную повинность с метлами, ему было тоскливо, он еще не совсем понимал, наверное, кому и зачем мы молимся, и выкладывал рядом с чисто выметенной дорожкой сухие палочки.

– Уши мерзнут, – пожаловался он. В первый месяц лета у нас все еще холодно, поэтому ученики ходят в теплых мантиях, но малыш не привык еще к свисту ветра и пронизывающей горной сырости.

– Что ты делал с камушками?

– Укладывал дорогу, – серьезно ответил мальчик. – Для муравьев. Они шли через тропу, метла могла раздавить. Я им сделал мост из палочек и тоннель из камней. И сказал им, чтобы шли там. Они послушались.

Я присел рядом и набросил ему на плечи свою самгхати. Сангья закутался в нее так, что остались торчать снаружи глаза и нос-пуговка, и деловито сгреб свои веточки и круглые, плоские камни. У него была своя медитация, которая занимала его не меньше наших молитв. Ребенок познавал мир, как умел, и для этого нужно было совсем другое проявление бога: того, который требовал не молитв и поклонений, а умения находить его во всем. В солнечном свете и дожде. В ароматном паре, что клубится над горячей кашей и настаивающемся чаем. В том, что все повторяется. Умения видеть смысл в труде крошечных муравьев и защищать их от грубых деревянный сандалий.

Сангья попал в монастырь совсем маленьким: тогда у меня уже было шесть учеников, а пришли еще четверо. Они поднялись по лестнице в три тысячи ступеней, преодолев мокрый снег, град и грозу, их одеждой были жалкие лохмотья, а босые ноги посинели от ужасного холода третьего сезона [9]. Ворота уже были закрыты на ночь, но сквозь шум дождя и грохот крупного града мы услышали стук в дверь. Братья стояли у входа, продрогшие, мокрые до нитки. Увидев меня, двое распростерлись на земле; третий стоял с трудом, опираясь на две палки и держа на весу раненую ногу, у четвертого, самого старшего, на руках спал младенец.

Я ни разу не слышал, чтобы Сангья плакал, кричал или злился. Он рос добрым и смирным, любил всех безусловно, а ко мне привязался, всюду бегал хвостиком, и я научил его садиться в лотос и читать самую простую мантру. Но любимой мантрой у него стало совсем другое слово…

– Папа!

– Что, сынок? – я принимал эту игру, и всякий раз, хотел одернуть его и объяснить, что я ему совсем не папа и его настоящий отец погиб на войне, слова отчего-то застревали у меня в горле колючим комом. И я отзывался на это домашнее, ласковое слово, и не было в этом ничего неестественного, противоречащего моим собственным законам.

– Ты сегодня много думаешь, – серьезно сказал мальчик. – У тебя грустные глаза.

– Мы ждем гостей, – ответил я, хотя и сам не был уверен, что это правда. – Я думаю, что мы сможем для них сделать, чтобы им было у нас хорошо.

– Напои их чаем, – предложил Сангья. – Я люблю твой чай.

Я усмехнулся. Чайные церемонии были вторым в этом мире, что нравилось мальчонке, кроме моей мантии.

Стоило только мне вновь подумать о том, кто придет, как ворота распахнулись, впуская человека. Пройдя несколько слабых и нетвердых шагов, он зашатался и упал ниц, раскинув руки. Не дожидаясь меня, Сангья вскочил и побежал к нему.

В монастырь очень редко приходят те, кто желают зла, поэтому я не остановил мальчика. Три тысячи ступеней не ходят, чтобы встретить смерть. А он подбежал к пришедшему незнакомцу и спокойно, совершенно без страха наклонился рядом с ним, и в следующее мгновение я услышал его испуганный голосок:

– Папа, помоги!

__________

Глава 6. Свои и чужие

С трудом перебравшись через спины дремлющих гор, солнце выползло в долину, и степь начала стремительно светлеть. Жара еще не наступила, но воздух ощутимо теплел и, чем ближе подбирался лес, тем гуще напитывался густым ароматом смолы и хвои. Азарт, подогретый досадой, обидой и злостью на своих же, таял на глазах, и все сильнее Миргена одолевали мрачные мысли. Правильно ли он поступил, что поехал? Что пошел против воли всего рода, заступившись за совершенно чужую и даже незнакомую девушку? Или она и вправду – ведьма, что очаровала его огненно-рыжим пожаром кудрей и легким, воздушным ароматом луговой земляники?

Наверняка сотник Очир ждал от него страха и покорности. Но слаб тот, кто склоняется от каждого порыва ветра. Если не умеешь стоять против ветра, что будет, когда придет настоящая буря? А злобу и без того гневливого сотника Мирген настоящей бурей не считал.

“Ведьма” сидела перед ним смирно, опустив голову и глядя вниз. Наверное, понимала, что она – обуза, чувствовала себя виновной в случившемся и старалась не мешать. То ли она так сидела, слегка сгорбившись и уронив руки на колени, то ли тень от ее длинных ресниц лишний раз подчеркивала бледность – охотнику стало ее жаль. Проследив за ее взглядом, где копыта лошади мелькали в траве, отчего у Миргена сразу же зарябило в глазах, он поспешил вновь посмотреть вперед, где на округлой спине первого холма черные ели подпирали небо, протыкая облака острыми макушками. Вдалеке заволакивало, а прямо над головой тянулись легкие облака, похожие на перья: если ветер не переменится, завтра грянет дождь.

Дорога принялась забираться вверх, сперва на холм, затем – еще на один, и еще. Лес сомкнулся над головами беглецов, закрывая их от бескрайнего простора степи, и в одно мгновение тропинку окутал прохладный полумрак, пронизанный золотистыми лучами. Все чаще лошадям под ноги попадались крупные камни.

Обернувшись в сторону друга, который ехал последним, Мирген заметил, что Аюр едва держится в седле, шатаясь, то и дело закрывая глаза и очень крепко цепляясь за переднюю луку. Тогда он остановил своего вороного и, спешившись, отвел его с тропы на поляну.

– Давайте отдохнем. Дальше только вверх… будет трудно. Лошади устали, да и я тоже.

Сделав вид, что снимает седельную сумку, Мирген подставил плечо другу, и Аюр тяжело соскользнул на землю, покачнулся, но устоял на ногах и устало улыбнулся:

– Спасибо. Завтра буду как новенький. Обещаю…

– Торопиться нам уже некуда, – вздохнул Мирген и отправился помогать девушкам. Айрата справилась сама, а вот рыжую пришлось снимать, она еще и ахнула забавно, взлетев в воздух, когда он подхватил ее за пояс.

Оставаться здесь, прямо у дороги, на целый день было нельзя: это лишь так, передышка, а для хорошего ночлега следовало найти местечко получше: чтобы вода была посильнее, чем маленький ручеек среди камней, тени поменьше, чтобы солнце подольше садилось, сухие ветки для огня свисали не так низко, иначе случится пожар. Словом, на краткий отдых сойдет, а потом обязательно нужно добраться до Аршата.