"Фантастика 2026-150. Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Аверьянов Евгений - Страница 492

Я продирался через завал осторожно. Не потому что боялся. Потому что завал любит шум. А шум в замкнутом пространстве любят ловушки.

В одном месте камень под ногой сдвинулся, и я успел схватиться за выступ. Обломок, который сорвался, глухо ударился о стену и покатился вниз.

Я замер и прислушался.

Ответа не было.

Но якорь неприятно дрогнул, будто отметил: «вот здесь — пустота, и она слушает».

Очень мило.

Я пролез дальше и наконец вышел в первый коридор.

И тут отличие от первого города стало очевидным сразу, с порога.

В первом городе было ощущение «жизни прошлого»: склады, помещения, следы быта, даже хлам — как память. Там цивилизация умерла, но её скелет ещё сохранял форму.

Здесь — не было даже намёка на быт.

Коридор был ровный, жёсткий, без украшений. Свет — не светильники, а встроенная подсветка, которая срабатывала на движение. Стены — гладкие панели, местами покрытые сеткой символов, но не декоративных, а технических: маркировка, контуры, узлы. Пол — с направляющими линиями, как в цехе, чтобы техника и люди двигались по маршруту.

Объект. Производство. Станция.

Я прошёл несколько десятков метров и увидел первую развилку. На стене рядом — знак. Не руна. Не герб. Простой указатель, который когда-то должен был читаться любым техником.

Я не мог его прочитать.

Но смысл понял.

Левый коридор — к обслуживанию.

Правый — к ядру.

Фон справа был тяжелее. Грязнее. И опаснее, чем казался.

Я остановился и на секунду позволил себе короткую усмешку.

— Ну да, конечно… — пробормотал я. — Давайте сразу к сердцу. Зачем нам разминка.

Я пошёл направо.

С каждым шагом импульсы реактора становились сильнее. Не громче — ближе. Я их не слышал, а чувствовал. Как будто кто-то медленно крутит огромный маховик где-то впереди, и от этого дрожит воздух.

Остаточные защитные контуры проявились на третьем повороте.

Сначала просто: на стенах начали проступать тонкие линии света, когда я проходил рядом. Контуры реагировали на моё присутствие, но не атаковали. Они… считывали.

Потом стало хуже.

Пол на одном участке был покрыт сеткой, которую я заметил только потому, что песчинки на ней лежали иначе. Я остановился и присел. Провёл пальцем — и почувствовал слабую вибрацию.

Ловушка. Импульсная. Старого типа.

Если наступить — получишь разряд по ногам, потом по якорю, потом по голове. В каком порядке — зависит от настроения системы.

Я обошёл её по краю, держась ближе к стене.

И понял ещё одну вещь.

Этот город не просто «опаснее». Он честнее.

Первый город был развалинами, которые случайно оказались с живым сердцем. Он пытался убить меня потому, что я лез в его глубину.

Этот город создан так, чтобы убивать всех, кто не должен здесь быть. И у него это встроено в архитектуру.

Я дошёл до следующей двери — толстая панель, без ручек, с углублением под ладонь. Приложил руку, и дверь открылась сразу. Без задержки. Без «проверки», как ворота в первом зале.

Это было нехорошо.

Слишком легко.

Я вошёл и оказался в помещении, похожем на шлюз: низкий потолок, узкие стены, две двери — одна за мной, одна впереди. И как только я сделал шаг внутрь, дверь за спиной закрылась.

Тихо.

Почти ласково.

Я остановился и медленно выдохнул.

Фон в шлюзе стал плотнее. Вязкий. Как будто воздух загустел. Якорь сразу отозвался неприятной тяжестью.

И я понял: вот теперь система действительно заметила меня.

Не как случайного зверя. Не как пыль. А как объект, который пришёл к ядру.

Слабые импульсы реактора прошли чаще.

Остаточные контуры на стенах вспыхнули и погасли, будто кто-то внутри «проверил линию».

Я стоял в этом шлюзе, и у меня было странное чувство: не то что «страшно», а то что ты вошёл в помещение, где никто не должен быть, и тебя уже видят. Без эмоций. Без злости. Просто фиксируют.

Фон опаснее, чем кажется.

И я это чувствовал каждой клеткой.

Я положил ладонь на доспех, проверяя, как он сидит. Снял клинок со спины, взвесил в руке. Не потому что «готовился к бою», а потому что привычка: когда не знаешь, что впереди, лучше держать в руках то, чем умеешь пользоваться.

Вторая дверь впереди открылась сама.

Не широко — ровно настолько, чтобы я прошёл.

Как приглашение.

Я усмехнулся, уже без веселья.

— Ладно, — сказал я тихо в пустоту. — Посмотрим, что у вас тут за объект.

И шагнул дальше.

Спуск начался почти сразу после шлюза — будто город решил: раз уж ты сюда залез, давай без экскурсии.

Коридор закончился площадкой, за которой уходила вниз шахта. Не красивая лестница, не пандус, не «вот вам безопасный путь». Просто вертикальный провал и вдоль стен — редкие, местами сломанные скобы. Ни перил, ни страховки. Как будто инженеры древних смотрели на это и говорили: «Если ты сюда полез — значит, тебе очень надо. Значит, справишься».

Я заглянул вниз.

Глубина была такая, что свет, который включался от движения, не добивал даже до половины. Внизу — только темнота и слабое, едва заметное дрожание воздуха, как от работающего механизма.

Смещение здесь просилось само собой. Одно движение — и ты уже внизу, целый, бодрый, сэкономил десять минут и пару килограммов нервов.

Но фон вокруг шахты был странный. Не давление, не «опасно», а именно запрет. Как будто пространство здесь не принадлежало миру полностью. Оно было прошито чем-то, что отрезало быстрые решения. Сдвинешься — и тебя размажет о стену, или выкинет в какую-нибудь техническую полость, где ты будешь умирать долго и с философией.

Я вздохнул.

— Конечно, — пробормотал я. — Зоны, где нельзя использовать смещение. Я как раз хотел добавить себе немного физкультуры.

Я зацепился руками за скобы и начал спускаться.

Скобы были холодные и старые, но крепкие. Пальцы соскальзывали не от того, что металл плохой, а от того, что на нём было что-то вроде тонкой плёнки — следы древней обработки или просто вековая грязь, смешанная с чем-то металлическим. В некоторых местах скобы отсутствовали — выломаны, будто кто-то вырывал их с мясом. Приходилось искать альтернативу: выступ, трещина, остаток крепления.

Спуск быстро перестал быть «спуском». Он стал серией неудобных задач: вот здесь перескочи на соседнюю стену, вот здесь протиснись в щель, вот здесь прыгни на платформу, которая выглядит так, будто её держит только чужая уверенность.

Я старался двигаться ровно. Не спешить — потому что спешка часто превращается в падение. Не замедляться — потому что усталость копится в мышцах, а не исчезает по щелчку.

На третьей остановке я почувствовал первое движение снизу.

Не звук. Не шорох. Именно движение фона — как лёгкий толчок в грудь. Я замер, зависнув на скобах, и прислушался якорем.

Внизу было нечто живое.

И оно двигалось вверх.

— Ну да, — тихо сказал я в пустоту. — Люблю места, где всё хочет тебя убить. Значит, я пришёл правильно.

Я продолжил спуск, ускорившись чуть-чуть. Не настолько, чтобы сорваться, но достаточно, чтобы не встретить то, что лезет вверх, в самой узкой части шахты.

Платформа встретила меня не ровной площадкой, а кусками пола. Три сегмента, между ними — провалы. Когда-то тут был переход, мостик или лифт. Сейчас — обломки и пустота.

Я встал на самый устойчивый кусок, проверил ногой край. Камень ответил глухо, без треска. Значит, пока держит.

Внизу, в темноте, что-то мелькнуло.

Сначала я подумал, что это отблеск подсветки. Потом понял: нет. Это глаза. Или их аналог.

Из провала вылетело первое существо.

Глава 12

Змея.

Только слово «змея» было слишком мягким. Оно подразумевает кожу, чешую, грацию. А это было как будто кто-то взял металлический трос, обмотал его мясом, потом сшил всё это криво и добавил сверху пластины, которые шевелились, как жабры.

Полуметаллическая, полуорганическая. Движения — быстрые, как у хлыста. Голова — клиновидная, с разрезом рта, который раскрывался не вниз, а в стороны, будто лепестки. Внутри — не зубы, а тонкие иглы, как в шприцах.